девочка каким–то образом осталась у него на загривке, хотя руки её бессильно болтались по сторонам, ни за что не держась.
— Мэгги! — вновь выкрикнули сзади. И, с отчаянием, с обжигающим душу надрывом: — Доченька!..
Но кто–то из команды бронепоезда уже нажал на спуск, целясь в «ведьму», и пуля свистнула совсем рядом. Медведь рванулся в сторону, позади него мчался белый волк, и из–под его лап потоками летел снег, вздымаясь вихрями, крутясь, вертясь и укрывая беглецов непроглядной пеленой.
Молли уткнулась лицом в седой мех зверя, не в силах пошевельнуться, не в силах даже соскользнуть вниз с его спины.
Сердце останавливается, вдруг поняла она. Ну да, я ж ему сама сказала — можешь не биться больше. На миг ей это показалось очень смешно. Надо же — умираю, потому что сама себе приказала.
Яростно взревел медведь, взвыл где–то рядом волк, заколыхалась земля, снег застлал всё вокруг, и Молли больше уже ничего не видела.
Часть вторая. За Карн Дредом
Глава 1
Темнота была тихой и тёплой. И ещё очень ароматной. Вкусно–ароматной. Запахи трав, ягод — малины, черники, земляники — смешивались, обволакивая Молли мягкой пеленой. Иногда пробивалась горчинка, но не резкая, приятная.
Потом пришёл свет. Тоже мягкий, осторожный. Он не резал глаз, напротив, неспешно побуждал их открыться. И когда Молли их наконец открыла…
Она словно плавала в глубине тёплого пруда, вдруг чудесным образом обретя способность дышать под водой. Над головой застыло солнце — в зените, но не жаркое, не обжигающее. Со дна пруда поднимались лениво колыхающиеся длинные зеленоватые ленты водорослей, названий которым Молли не знала.
Она наслаждалась полётом. Она парила, парила над устланным топляком и камнями дном, где каждая коряга служила домом целому множеству мелких созданий.
Сновали вокруг лягушки, тритоны и водяные ящерки. Крупные жуки–водолазы трудились над воздушными колоколами, им в усердии не уступали пауки. Плавунцы носились туда–сюда, над поверхностью трепетали крыльями стрекозы.
— Молли, — позвал её кто–то, совершенно незнакомый голос. Молодой, вроде как девичий. Она не повернула головы, ей тут так хорошо…
— Молли, — повторил тот же голос уже настойчивее. — Молли, просыпайся, ну, пожалуйста, просыпайся…
Ладно, так уж и быть, подумала она с огорчением. Всего вам наилучшего, головастики! Тебе, лягушка, тоже!.. И тебе, водяная змейка!.. Ой, а кто это там?
Над поверхностью пруда нависал белый волк. Казалось, он собрался пить, но нет, опускал нос в воду, смешно раскрывал челюсти. Что он делает? Зачем?.. Почему?
— Зову тебя, — с лёгким раздражением откликнулся волк. — Выныривай, Молли, просыпайся! Пожалуйста… очень пожалуйста — с вишенкой сверху? — добавил он не слишком уверенно (или она? Голос казался не мальчишеским и не мужским).
Молли вздохнула, взмахнула руками, в несколько гребков достигнув поверхности. Высунула голову, и…
Она сидела, задыхаясь и хватаясь за грудь обеими руками, на широкой и низкой постели, в полумраке. И это была не та постель, к которой она привыкла дома, и даже не узкий пенал госпожи старшего боцмана.
Её укрывало лоскутное одеяло, искусно сшитое из множества разноцветных кусочков. Под спиной — подушка, от неё вкусно пахнет сухими травами. В головах кровати горят три свечи, пляшут красноватые отсветы, словно от горящего рядом камина. Потолка не видать — он густо завешан связками трав, каких–то корней и луковиц всех мастей и калибров. Стены… стены тоже покрыты чем–то подобным, а ещё на них смутно виднеются полки, заставленные глиняными горшками и бутылями тёмного стекла.
А на скамье, придвинутой к самой постели, сидит…
— Ты? — вырвалось у неё. Молли заморгала.
— Есть я, — кивнул Всеслав. Правда, донельзя худой и вымотанный. Щёки ввалились, глаза ушли глубоко под нависающие брови, и под глазами —
