Медведь зарычал, кинулся назад.
Снежные гейзеры уже опадали, белая плотная завеса стремительно истончалась.
Всеслав вцепился медвежьей пастью в загривок Волки, мотнул головой — волчье тело подлетело, словно пушинка, рухнув прямо Молли на руки.
Обращённый на неё медвежий взгляд говорил яснее ясного: «Держи крепко, как только можешь! Уронишь…» — дальнейшее Молли старалась не расшифровывать.
Всеслав вновь бежал, и Молли вцеплялась одной рукой в медвежью упряжь, а другой — в мех Волки. Она боялась увидеть кровь, но вервольфу не то оглушило, не то что–то ещё — ран Молли не заметила.
Неожиданно тяжёлая Волка так и норовила слететь наземь, пальцы у Молли немели, но волчью шкуру она не выпускала.
И мысли её так сосредоточились только на одном лишь непреложном стремлении во что бы то ни стало не разжать хватку, что она не заметила, как стихла стрельба, исчезли слепящие лучи прожекторов и все трое беглецов оказались за изломом перевала.
В нас не стреляют, тупо думала Молли, по–прежнему намертво вцепившись в загривок Волки. И Всеслав больше не бежит, плетётся еле–еле, хромая на одну из лап. И хрипит тяжело. А Волка… Волка дышит, но едва–едва.
Медведь действительно тащился, словно из последних сил, низко опустив голову к самому снегу. На Молли он не глядел.
Но шли они теперь всё–таки вниз.
Вниз, а не вверх.
Королевская армия осталась за спиной. А вместе с пей — и крики «ведьма!», и свист пуль над головой.
Правда, Молли сейчас не могла этому порадоваться. Она вообще ничему не смогла бы порадоваться. Только держалась за поводья да вцеплялась другой рукой в бесчувственную Волку, пока медведь брёл всё дальше и дальше сквозь ночь.
«Почему перевал не охраняется? — подумала Молли. — Где же эти Rooskies, почему не стерегут вход в свою собственную страну?»
И тотчас из ночи донёсся негромкий свист. Ему ответил другой, подальше. Всеслав остановился, почти рухнув нa снег. Молли вместе с Волкой скатились с его спины, скатились вправо, и ладонь Молли сделалась отчего–то липкой.
Свист повторился, как и ответ. Из лунного света, заливавшего белый снег, из серых скал, из ниоткуда возникали тени в долгих балахонах.
Медведь приподнял голову, слабо рыкнул. Его мех покрывала кровь, чёрная в ночи.
Сильная рука опустилась на плечо Молли, и она вздрогнула. Немолодой бородач посмотрел прямо на неё, посмотрел внимательно и испытующе, потом покачал головой.
И махнул себе за спину, где четверо Rooskies держали широкие носилки с одеялами.
Залезай, мол.
Молли кое–как залезла — руки и ноги одеревенели. Бородач набросил на неё одеяла, а потом протянул откупоренную фляжку, над горлышком поднимался парок, видимый даже в слабом лунном свете.
Холод пробирал до костей и глубже, и, чтобы согреться, Молли выпила б и виски, и джина, и даже ужасного, по словам мамы, грога.
Её обожгло, но не от того, что питьё оказалось чрезмерно горячим. В напитке крылось что–то помимо сладости мёда и лёгкого привкуса каких–то трав. Тепло сразу ринулось по жилам, растекаясь по телу, так что Молли с блаженной улыбкой повалилась на носилки, забыв даже поблагодарить бородача.
Миг спустя она уже спала.
Глава 4
Молли часто читала в приключенческих книжках, как герой, заснув в одном месте, просыпается в совершенно ином.
Сегодня на месте такого героя оказалась она сама. Засыпала, повалившись на носилки, посреди морозной ночи на перевале через Карн Дред, проснулась же утром — или уже днём? — на высокой постели под тремя лоскутными одеялами, напоминавшими те, которыми она укрывалась в доме Предславы Меньшой.
— Мур-р! — обрадовалась дремавшая рядом кошка Диана.
— Вот именно, что мур-р, — сказала ей Молли сонным голосом. И огляделась.
Что, и тут сухие травы на стенах?! Это у Rooskies обычай такой?
Хорошо смазанная дверь не скрипнула, и рядом с постелью Молли внезапно появилась женщина. Появилась так неожиданно и так бесшумно, что
