перевалом! А потом забыла за всей этой суматохой.
«Госпожа, можно ли мне как–то… передать письмо родителям? Просто чтобы они знали, что я жива?»
Целительница долго молчала, однако молчание её не было сердитым или злым.
«Весть послать можно. Есть у меня с кем передать. Одного боюсь, как бы не навредила ты родным своим. Особый Департамент с них сейчас глаз не спускает. Вдруг перехватит письмо, да и решит, что они с тобой — и нами — заодно? Плохо им тогда будет, Молли Блэкуотер. Разве что сон какой твоей маме послать…»
«Тогда можно хотя бы сон?» — взмолилась Молли.
Госпожа Средняя чуть усмехнулась.
«Ладно. Пошлю кое–кого. Нет, не Всеслава и не Таньшу, они тут нужны. Кого же именно — тебе знать не нужно. Ну довольна ли теперь?»
«Да, госпожа».
«Ну, тогда за дело. Правую руку вытяни. Глаза закрой. Локоть на столе утверди. Что чувствуешь?»
«Н-ничего», — призналась Молли.
«Так! Сиди тогда. Глаза тебе завяжу, чтобы не мешали».
На лоб Молли легла мягкая тёмная повязка, пахнущая летом и малиной.
«Ещё раз. Локоть на столе, ладонь раскрыта, вверх смотрит. Как капли ловишь. Теперь тихо сиди. Себя слушай. Тепло в кончиках пальцев. Есть, нет?»
Молли сидела ни жива ни мертва.
Тепло в пальцах? Откуда?
«Самые кончики, — терпеливо пояснила целительница. — Тепло в них. Должно быть».
Молли только попыталась похлопать глазами под плотной повязкой.
«Тепло в них».
Тепло.
Слово кувыркалось на языке и в сознании, мало–помалу утрачивая смысл. Оно сворачивалось, сминалось, точно пустой кулёк из кондитерской лавки. Смялось, обратилось в шар, а шар вдруг сделался зимним солнцем в ярко–синем небе, вспыхнул пламенем, из него вырвалась ало–золотисто–оранжевая птица, рассыпая за собой веера искр.
Пронеслась над рукою Молли, вдруг сделавшейся огромной, словно Королевский мост в Норд—Йорке. Дождь из огненных искр, словно конфетти, осыпал ладонь… и кончики пальцев на самом деле вдруг ощутили тепло, резкое, сильное, точно Молли опустила их в таз с горячей водой.
«Есть тепло! — острая радость целительницы словно плеснула огня в жилы Молли. — Есть тепло, чувствуешь?»
Молли чувствовала. Молли о–го–го как чувствовала, потому что уже не только кончики, но все пальцы её пылали, словно она сунула их в печку. Глаза по–прежнему закрывала повязка, но Молли казалось, что она видит — над правой ладонью поднимается дымок.
«Очень хорошо! Теперь отпускай, ослабляй, пусть тепло уходит!»
Отпускай? Чего отпускать? Как отпускать?
Ладонь всё горячее. Жжётся! Жжётся!.. И жар словно прилип к коже, не стряхнёшь!..
Молли залила тёмная волна паники. Она тоненько заверещала, задёргалась, попыталась вскочить; правую руку словно терзало пламя, пожирая плоть и кости.
«Сиди!» — хлыстом ударил неслышимый голос целительницы. В нём крылись и сила, и злость; она вдруг навалилась на правую руку Молли, прижимая к столешнице, а в мозг девочке словно вонзались одна за другой ледяные иглы. На горящую ладонь тоже как будто падали ледяные кубики, один за другим, падали и тотчас таяли; но боль не уходила, она впивалась раскалёнными клыками всё глубже; Молли казалось, она слышит треск костей, обугливающихся дочерна.
Целительница со свистом втянула воздух сквозь зубы.
«Отпускай!»
«Я не знаю как!» — только и смогла простонать Молли.
«Как птицу отпускаешь! Руку разжимай, огонь уйдёт тогда!»
Но Молли словно парализовало.
Грохот, треск, шипение, запахло самой настоящей гарью. Молли взвизгнула, сорвала бы с глаз повязку, если бы Средняя не вцепилась ей в обе руки.
Шипение огня. Вновь грохот, внезапный треск, звон, словно оконную раму выбило напрочь. И ещё раз грохот, но теперь уже в некотором отдалении.
И сразу же стало легче. Ледяные кубики уже не таяли столь молниеносно, от кончиков пальцев ползла вверх по ладони приятная прохлада. За спиной
