кто–то заколотил в дверь, целительница что–то повелительно крикнула, и стук тотчас стих.
— Ы–ы–ы, и–и–и, — только и могла подвывать Молли. Ужас терзал её, грыз ледяными челюстями; нет, нет, она не может смотреть, от ладони и пальцев остались, наверное, одни головешки!
«Уймись, — раздалось в голове. Раздалось очень устало. — Всё с тобой в порядке. Я прикрывала. Говорила ж тебе, отпусти пламя. Разожми кулак. Чего держала–то? Так только опытные маги держат, когда силы достаточно копят. Отпустить птицу надо было, дать ей взлететь. А ты её собирала, сжимала, пока… пока я тебе пальцы не разжала. Грохот слышала? Это ты окно вышибла да поленницу у забора подпалила. Народ испугался, ко мне прибегал. Ничего, не бойся, дрова сейчас потушат».
«Простите, госпожа Средняя…» — только смогла подумать в ответ Молли. Вернее, с трудом составить вместе слова.
«Прощать тут тебя не за что. Надо лишь делать, что тебе говорят, а не зажиматься. Сила в тебе есть, сила немалая, и она на свободу просится. То, что ты чувствовала — как рука вся пылает, — это сущие пустяки по сравнению с тем, что случится, если ты уроки не усвоишь. Магия в тебе проснулась, обратно не усыпишь. Только если всю её без остатка отдашь, но такое… — мысли целительницы вдруг прервались. — На первый раз очень хорошо получилось. А что дым коромыслом — так это не беда. Куда хуже, если вообще без дыма. Когда нечему дым родить. Такое тоже бывает. Вроде и силой человек не обижен, а сделать ничего не может. Старается, трудится — и ничего».
«Госпожа Средняя… — мысли у Молли получались слабые, путаные, переплетённые с жутковатыми образами собственной обугленной руки, с почерневшей костью, торчащей, словно уродливая и страшная головешка. — Госпожа Средняя, а что ж с такими случается? Кто не без силы, а подчинить никак не может? Они ж… сгореть должны тогда, получается?»
«Таких к Старшей отправляем, — нехотя ответила целительница. — С тяжким сердцем отправляем, но… потому что иначе такому горемыке хоть с утёсов в море бросаться».
«А что же эта Старшая? Что она с ними делает?»
«Кого–то учит, — вздохнула Средняя. — По–своему, по–старому. Кнутом. И ещё всякое с ними делает, я уж тебе, дитя, пересказывать не стану. Старая она, моя старшая сестрица. Как её саму учили, смертным боем за всякую вину били, так и она сейчас».
«Смертный–то бой вытерпеть можно, — поёрзала на лавке Молли. — Особенно если иначе — только гореть».
«Не только смертным боем моя Старшая отличается. — Целительница вздохнула вновь. — Жуткие вещи она творит, что и говорить не хочется. Но люди от неё живыми возвращаются. Почти все».
«Кто–то гибнет, госпожа?»
«Нет, — пришёл ответ. — Никто не погибает, в этом её сила, оттого она и Старшая, а не только лишь по возрасту. Не будем про это говорить больше, Молли».
Кажется, впервые госпожа Средняя назвала Молли просто по имени вместо формального «Молли Блэкуотер».
«Никто не погибнет, но и… ничего особо хорошего с уцелевшими тоже не будет, — наконец закончила целительница. — Впрочем, тебе это не грозит. Не грозит… — Она вдруг сделала паузу, точно ощутив какие–то сомнения. — Ничего, справимся, — закончила она как–то слишком уж бодро. — Ну, чего дрожишь? Локоть на стол! Ладонь раскрыть! Тепло в кончиках пальцев… Чего ревёшь опять?»
«Стра–а–а-ашно!»
«Ты, Молли Блэкуотер, не побоялась на пушечном поезде из родного города в неизвестность бежать, с Таньшей и Всеславом через зимнюю чащу пробиралась, под снарядами лежала, пули над головой слышала. А тут — боишься?»
«И тогда боялась, — призналась Молли. — Просто ужасно трусила. И сейчас тоже».
«Тогда тем более надо продолжать. А то совсем испугаешься и вообще ничего не сможешь. Локоть на стол! Ладонь раскрыть! Тепло в пальцах…»
Целительница не обращала никакого внимания на выбитое окно и снесённые ставни.
Молли всхлипнула и повиновалась.
Она вновь попыталась представить себе слово «тепло», сворачивающееся в пылающий шар, огненную птицу, взлетающую над ним, но не получилось. Совсем не получилось. Пальцы раскрытой ладони тряслись, и вместо тепла в них рождался только лютый холод. Такой холод, что Молли мимолётно пожалела о том жаре, что только что испытывала. Кажется, кровь в жилах сперва останавливается, а потом начинает стремительно замерзать. Пальцы же обращаются в сосульки, готовые обломиться с хрустальным звоном…
«Отпускай! — вновь гаркнула целительница. — Птицу отпускай!»
Молли послушно попыталась представить, как она разжимает пальцы, осторожно сведённые на покрытом перьями тельце птички, как та расправляет крылья, вспархивает с ладони, чуть царапая кожу коготками, и мороз вроде ослабил хватку; ослабил, но не до конца.
На сей раз грохота и гари не было, но холодом заполнилась вся комната, что–то вновь просвистело, а со двора донёсся громкий и плотный удар, словно стальной наконечник вонзился в неподатливое сырое дерево.
«Молодец, — тяжело дыша, вдруг сказала целительница. — Прошлый раз был огонь, самое простое, самое естественное. А сейчас ты создала его
