– Ты случайно месье Фернье не знаешь? Тоже, между прочим – художник.
– Месье Фернье – мой отец, – улыбнулся мальчишка. – Но он морской инженер, а не художник. А художник – я!
– Постой-ка! А тебе не Жак-Ив зовут?
– Жак-Ив. Как Кусто. Легко запомнить.
Боже… так вот почему голос-то…
– Это не ты звонил на радио? По поводу парашютиста?
– Я! – парнишка моргнул. – А вы, значит, тот самый инспектор…
– Ну да – с которым ты пятнадцать минут назад разговаривал!
– Бонжур, – снова поздоровался Жак-Ив. – Так мы куда пойдем?
– А никуда! – стажер беззаботно махнул рукою. – Здесь и поговорим, если, конечно, ты не против.
– Нет, не против. Наоборот даже хорошо.
– Ну и отлично! Рассказывай, Жак-Ив, где и когда ты этого парашютиста видел?
– Вообще-то они парапланеристами называются. Это ж не совсем парашют… то есть, парашют, конечно, но – особый. Ой! Я, наверное, что-то не то говорю?
– Рассказывай, рассказывай – очень интересно послушать.
– Правда?! А мама говорит – я, как помело, болтаю. Просто без умолку!
– Ну – так я весь внимание, – ободряюще улыбнулся Нгоно.
– Это в Пуант-дю-Ок было, знаете, рядом с Грэндкамп-Мэзи, там еще со Второй мировой войны много всяких укреплений осталось – я их и рисовал, а еще – закат, больно уж он был красивый! Особенно – с холмов. Специально туда на велосипеде приехал, с мольбертом, с красками…
– Там же мемориал, кажется… – припомнил стажер. – И еще это – американское кладбище.
– Да, да – всех погибших при высадке союзников. Омаха-бич!
Омаха-бич… В целях конспирация так союзники места высадки и называли – Юта, Омаха, Голд, Джуно. Сорок четвертый год… война… От Нижней Нормандии места живого не осталось – одни развалины.
– Ох, извини, я, кажется, перебил.
– Ничего… Так я продолжу? Ну вот… времени было примерно часов восемь-девять вечера… солнце уже заходило – такое потрясающе-красивое, знаете, и в море так отражалось… играло, сверкало на волнах… а небо, небо было синим, высоким, и уже загорались звезды, правда еще бледные, словно бы неживые. А облака-то какие плыли! – юный художник восторженно взмахнул кистью, едва не закапав модный стажерский пиджак. – Сверху белые, словно сахарная вата, чуть ниже – бежевые, а в самом низу – золотисто-оранжевые от солнца! А временами – вы, месье, не поверите – вдруг становились измрудно-зелеными! Именно таким вот цветом и сверкали! Чудо! И словно бы такой узенький лучик… тоже зеленый! Я глаз не мог оторвать… тут он и появился, парапланерист этот!
– Цвет парашюта не разглядел?
– Точно не скажу – далековато было, но вроде красный. Нет, точно – красный. И летел он, знаете, так уверенно, прямо, красиво. Потом вдруг стал поворачивать, медленно, по дуге, я даже подумал – будто он увидал внизу что-то, что-то такое, что привлекло внимание, бывает же так, знаете, я вот в прошлом году…
– Так-так, значит – планировал уверенно? И что дальше? Куда потом полетел?
– А не знаю, – парнишка пожал плечами. – Он просто взял и исчез. Облако снова зеленым сверкнуло… Я сделал пару мазков, потом голову поднял – а его и нет уже! Улетел? Наверное, уже приземлился.
– Место, где все было, показать сможешь?
– Смогу. Я же говорю – в Пуант-дю-Ок. Да у меня рисунок есть… вот, смотрите!
Художник нагнулся к лежащей прямо на парапете папке и, достав оттуда рисунок, протянул Нгоно:
– Вот!
Что ж… написано, конечно, вовсе не в реалистичной манере, но все же вполне узнаваемо – вот и остатки башен, и бетонные укрепления, и луч этот солнечный, но почему-то зеленый, и изумрудное облако, и скала… приметная такая скала…
– Здорово! – от всей души произнес полицейский.
Глаза мальчишки блеснули:
– Вам правда понравилось?
– Правда. А могу я этот рисунок взять… ненадолго?
– Да хоть навсегда берите! – радостно воскликнул художник. – Дайте только я подпишу… Вот так – Ж-И Фернье!
– Спасибо! – искренне поблагодарил Нгоно. – И за помощь спасибо. И за рисунок. У себя в кабинете повешу… или даже дома.
