– Ну, амбара какого-нибудь.
– А! Есть, как раз сразу за домом – я там обычно летом и сплю, на соломе. О! – мальчишка вдруг замолчал и прислушался. – Матушка идет! Небось, с хворостом. Пойду, помогу…
– Агуций! А сколько твоей матушке лет-то?
– Ой… да она старая уже… Я сколько мне-то – точно не знаю, а уж ей… В общем – старушка. И замуж ей никак не выйти, она худая – третий год уже, как не может родить. Кому ж такая нужна-то?
Следом за Агуцием Александр вышел на улицу и, с наслаждением глотнув свежего воздуха, изумленно замер. Во дворе, возле брошенной наземь вязанки, стояла молодая и весьма привлекательная особа – девчонка, на вид лет двадцати, вряд ли больше. Длинные, чуть вьющиеся, золотистые волосы – мечта любой «гламурки» – ярко-синие, как море, глаза, а уж фигурка… ее не могла испортить даже убогая одежонка: серая, подпоясанная чуть ли не простой веревкой, хламида, стелющаяся растрепанным подолом по земле.
– Салве… – опомнившись, любезно поздоровался Саша.
– А! – девушка улыбнулась. – Так ты и есть Александр-бритт? Ну, про тебя Герневий говорил, чтоб ему пусто было?
– Не любишь ты, я смотрю, старосту, – улыбнулся гость.
– А его у нас никто не любит – больно уж скуп. Эй, Агуций, что встал? Давай неси хворост в дом да разожги очаг… будет у нас сегодня похлебка… и еще кое-что!
– Ой, матушка! Неужто куропатку поймала?
– А что ж? Зря я на господском поле силки ставила?
Матушка… ну, надо же! Оф-фигеть!
– Да… и принеси-ка чего-нибудь испить – употела вся, покуда шлялась.
Агуций не заставил себя долго ждать – вмиг возник с кувшином:
– Пей, матушка.
Напившись, златовласка громко рыгнула и с наслаждением вытерла губы… красивые, чуть припухлые, розовые… Протянула кувшин Саше:
– Испей, гостюшка…
Молодой человек, поблагодарив, сделал долгий глоток… А ничего! Очень даже ничего! Холодненькая такая ягодная бражка… похоже, что из крыжовника и малины. Уфф! Сразу и жить стало веселей!
– Ну, как? Вкусно?
– Вкусно… Тебя ведь Августиной зовут, верно?
– Верно, – красавица рассмеялась и вдруг смущенно опустила глаза. – Вдовица я. Давно уже, три года. Колоны мы у господина… правда, он в Августодуруме живет, наезжает нечасто… тут Герневий, староста, за него всем правит, да еще – священник, отец Бенедикт.
– Очень приятный человек, – не преминул заметить Саша.
– Ха, приятный! Между нами говоря – распутник и сластолюб, каких мало! Ни одной женщины не пропустит, мужики его давно уже собирались бить, да так и не побили, потому что трусы все! Трусы и подлецы – только и могут друг с дружкой собачиться.
М-да-а-а… вот, значит, как. Однако добрая женщина эта Августина!
– А бабы их, так и вообще – тьфу! Курицы! Слова доброго не стоят. Все меня промеж собою склоняют, дуры – и косы-то я не заплетаю, и на язык слишком востра, да и вообще, их послушать – так и мужикам прохода не даю. Можно подумать мужики у них – красавцы писаные! Да без слез и не взглянешь!
Александр хмыкнул:
– Тебя послушать, так тут и вообще хороших людей нет.
– А и нет! Кузнец еще ничего, добрый… но и тот – тайный языческий жрец и колдун… Эй, Агуций! Да разожжешь ты, наконец, очаг или нет? Ох, горе мое… Самой, что ли, пойти? А, не… во-он, дымком потянуло… Ты вот что, Бритт, можешь пока с сынком моим по окрестностям прогуляться – а я пока еду приготовлю. Не переживай – накормлю отменно!
– Да я и сам, кого хочешь, накормлю.
Но предложение было хорошее – пойти, прогуляться, уже, так сказать, на легальных основаниях. Посмотреть, что тут к чему. Тем более, в обществе гида, пусть даже такого оборванца, как Агуций.
– Все! Разжег, матушка!
Ага, легок на помине.
– Покажу гостю деревню… да и вообще…
– Угу. Покажу. Идем, Бритт!
Хм… Бритт – ну, надо же!
