– И все ж, слава Господу – помер. И нас от него Бог упас.
Вот так вот и продолжалась беседа, впрочем, долго посиделки не затянулись – в те времена ложились рано и вставали с рассветом. Прощаясь и степенно крестясь на колокольню, уходили мужички и их жены, детишек прогнали же давно.
Поблагодарив гостя за весьма занимательную беседу, ушел и староста, и – чуть погодя – отец Бенедикт.
– Пойдем и мы, – зевнув, потянулся Агуций. – Время позднее, а завтра с утра на выпас идти.
– Пойдем, – Августина согласно кивнула и, взъерошив сыну волосы, искоса посмотрела на Сашу. – Я тебе в сеннике постелила, паломник.
Сенник? Александр задумался, услыхав незнакомое слово… Сенник… А! Наверное, это сарай для сена…
– Травы там мягкие, пахучие – чабрец, ромашка, мята… Я и сама летом в доме не сплю – душно.
– И я, и я тоже в сеннике буду!
– Цыц! – вдовица со смехом отвесила Агуцию подзатыльник. – Тебя еще там и не хватало. А кто будет дом сторожить?
– А что там брать-то? Да и воров у нас нету.
– Все равно. Нехорошо это, чтоб дом пустовал. Да… там хмельное в кувшине… можешь допить остатки. Только смотри – завтра не проспи!
– Да не просплю! Что ты, что ты, матушка, – явно обрадовался парень. – А вы что же, хмельное не будете?
– Будем, – Авугстина снова засмеялась. – Только – с другого кувшина, с полного.
Опять пить! – сдерживая смех, подумал Саша. И Августина еще эта… вдовица… тоже, что ли, в сеннике спать собирается?
Между прочим, заниматься любовью на сене не очень-то и хорошо – трава колется!
Августина, как видно, хорошо это знала – не впервой! – притащила кусок полотна, постелила – хорошо стало, мягко!
Сквозь щелястые стены сенника сверкали желтые звезды, и тощий растущий месяц с любопытством заглядывал в прорехи крыши. Темно было… но все ж кое-какие силуэты угадывались. Вот вдовица протянула кувшин:
– Пей!
Эх! А ведь вкусна бражица! Или что это – сидр? Так яблоки еще не созрели… так с недозрелых-то еще и лучше, крепче напиток. Его бы еще перегнать – классный бы кальвадос получился, градусов шестьдесят, уж никак не меньше. Накатишь стаканчик – аж искры из глаз, и закусывать особо не надо – на вкус приятный.
– Вкусно! Ты сама-то что не пьешь?
– Не беспокойся… Я выпью!
Тихий смех. Стрекот сверчка за спиною. Шорох. Что там делает столь привлекательная хозяйка? Похоже, что стаскивает с себя одежду…
Ага! Так и есть! Вот прижалась…
Почувствовав прикосновение нагого горячего тела, дрожащего от вдруг нахлынувшей страсти, Саша не стал строить из себя высокоморального девственника. Обняв красавицу-вдовицу, прижал к себе, целуя в губы и грудь… Женщина подалась, застонала, срывая с гостя одежду, и вот уже молодые тела сплелись, сливаясь в любовном экстазе, и только шуршала под покрывалом солома да бесстыдник месяц с завистью подглядывал в щели. Впрочем, не только месяц – и звезды.
– А крышу-то тебе пора перекрыть, – подняв глаза, улыбнулся Саша.
– Перекрою, – юная женщина прижалась к нему в расслабленной неге. – Про варваров мне расскажи.
– Про варваров? А тебе зачем?
– Просто так… Интересно. Ты знаешь Хенгиста, того, что прозвали Удалым?
– Нет, с ним не знаком. У нас в Британии…
– Ой, милый, – Августина вдруг тихонько расхохоталась. – Вот только не надо мне врать про Британию, ладно? Я сама оттуда.
– Оттуда?!
– Меня захватили в рабство… еще в детстве. Продали сюда, в наложницы… Ты говоришь не так, как там! Многие слова непонятны, да и говор… такой забавный.
– Да ладно тебе, – неприятно скривился молодой человек. – Скажешь тоже – забавный.
– Да-да, именно так! И я не все слова понимаю… Хотя… нам ведь и не нужно слов?
Она оказалась поистине ненасытной, эта синеглазая вдовушка, и кто сейчас мог бы сказать, всегда ли был у нее подобный любовный пыл или его вызвал Саша?
И снова шуршала солома, и подглядывал месяц, и обнаженные тела пылали жаром любви… Нельзя сказать, чтоб Саше не нравилось… еще бы! Августина оказалась любовницей опытной и искусной, не отпуская его ни на миг.
Да и Александр не отставал, уж не ударил лицом в грязь – прижимал вдовицу к себе, ласкал, целовал, гладил… А юная женщина не стеснялась – стонала, кричала так, что, казалось, сейчас упадут стены!
– Там это… сынишка твой не проснется?
