полки для свечей или жертвенная чаша, то все исчезло без следа.
– Может, это и правильно, – рассудила Петра, медленно поворачиваясь вокруг себя и разглядывая окружающее пространство. – У нас в Нардинии верят только в единоликого бога. Он может и помогать, и мстить в зависимости от ситуации. Я думаю, что это справедливо. А ты?
– Я вообще ни во что не верю.
– Что, правда? – она даже подняла голову от глазка фотоаппарата, в который уже начала прикидывать ракурсы. – Атеист?!
– Пох…ст, – он специально сказал грубо, вкладывая в это слово все свое презрение, но Петра рассмеялась. Даже расхохоталась, зажав рот рукой.
– Ты – невозможный человек, – простонала она, вытирая выступившие слезы. – Ты. Невозможный. Человек. Я совсем от тебя такого не ожидала.
Она еще смеялась, и качала головой, и бормотала под нос что-то, и возилась с линзами, настраивая для съемки, а Димитрий вышел и присел на траву, вытянув ноги на пологом берегу рва и прислонившись спиной к щербатой стене темпла. После торжественной и загадочной тишины снова навалились со всех сторон звуки леса, пели сойки и трещали цикады, а кто-то маленький и зеленый испуганно бултыхнулся в воду, пустив по поверхности круги.
Он подставил лицо яркому летнему солнцу, закрыл глаза и неожиданно для самого себя тоже улыбнулся. Ну да, хорошо посидеть вот так, никуда не торопясь, в непролазной глуши, вдалеке от шумной столицы. И голос почти не беспокоит. Так, шуршит иногда где-то в затылке, сытый предыдущими днями, полными крови и секса. Ненадолго, но пока так – хорошо…
Голос Петры тоже долетал, приглушенный, будто через ватную подушку, но искренний, как у маленькой девочки, получившей гору подарков:
– Красота какая! Вот это красота! Ты видел? Иди посмотри! О, боги, какая красота…
Странная она все-таки была. Видела красоту в том, что другие посчитали бы уродливым, смысл – в бессмысленном, новизну – в древнем. Димитрий не просто так привел ее сюда, хотел проверить, видит или нет? Оказалось, что да…
– Так! Ты тут дрыхнешь, что ли?
Он приоткрыл один глаз, прищурился от солнца. Петра стояла над ним, уперев руки в боки.
– Я не дрыхну. Я сливаюсь с природой в экстазе.
– Ага. Сливается он, – фыркнула она, – со стенкой точно в экстазе слился. Я зову, зову. Все горло сорвала. Вот, подержи, пожалуйста. Я руку испачкала в грязи, надо сполоснуть.
Не дожидаясь согласия, Петра сунула ему на колени свой тяжелый фотоаппарат на длинном кожаном ремне, а сама подошла к кромке рва и наклонилась, протянув ладошки к воде. Димитрий только заметил опасность и подался вперед, а ее ноги уже поехали в траве, и, беспомощно взмахнув руками, она рухнула вниз.
Вынырнула через секунду, хохоча, поднимая фонтаны брызг и отплевываясь. Что-то в выражении его лица позабавило ее еще больше.
– Спокойно! – она яростно замахала, чтобы оставался на месте. – Я умею плавать! Я же выросла на побережье. Фотоаппарат держи! Не вздумай уронить! Там самое ценное. Разобьешь – убью в гневе!
– Самое ценное – это человеческая жизнь, – ворчливо сообщил Димитрий и откинулся обратно, прижимая к себе ее драгоценную ношу.
– Самое ценное – это культурное наследие, – поддразнила Петра. Руки у нее были тонкие, но, тем не менее, она умудрилась оттолкнуться от дна, подтянуться и лечь грудью на траву, вся мокрая и скользкая, как рыба.
– Самое ценное – это умение вовремя промолчать, – он не стал помогать ей выбираться. Пусть прочувствует воспитательный момент.
– Самое ценное…
Она выпрямилась во весь рост, закинула руки за голову, выжимая влагу из волос, но перехватила взгляд Димитрия, направленный на нее, вдруг перестала улыбаться и, кажется, забыла, что хотела сказать. По телу текли потоки воды, мокрая одежда облепила фигуру, белая майка стала совершенно прозрачной, под ней отчетливо проступили темные и твердые от холода соски.
Петра опустила руки вниз и стала очень серьезной.
– У тебя такие глаза…
– Какие? – спросил он и стиснул кулаки, понимая, что не хочет знать ответ.
– Голодные…
Димитрий поморщился.
– Какого они цвета?
– Обычного, – она дернула плечиком, – красивого цвета. Просто очень голодные.
Он сделал глубокий вдох и такой же, не менее глубокий и размеренный, выдох.
– Хочешь, я покажу тебе, что, по моему мнению, красиво? – поднял на нее фотоаппарат, открыл затвор и, почти не прицеливаясь, нажал на кнопку. – Потом посмотришь.
Глаза у Петры расширились, а затем прищурились:
– Хочешь поговорить на моем языке?
– Хочу, – холодно, с вызовом улыбнулся Димитрий.
