вспоминать, как перед ним на похожем длинном камне лежала хрупкая женщина с глазами, которые обещали ему все.
Он принес ее туда сам, на своих руках, ступая босыми ногами по ковру из травы и цветущего клевера. Принес бездумно, просто потому, что солнце снаружи раскаляло голую кожу, а внутри было так приятно и свежо.
– Для тебя нет ничего святого, – вздыхала Петра, без упрека, нежно, когда Димитрий укладывал ее на серую холодную плиту в полумраке темпла.
– Есть. Есть, – стоя в изножье их каменной постели, зачем-то бормотал он и исследовал губами высокий изгиб женской ступни, бережно удерживал в ладони чувствительную стопу, проводил пальцами другой руки до колена и обратно.
– Нет. Нету, – отвечала она и уже подсовывала ему другую ножку, а ее губы кривились в какой-то одной ей понятной, тихой улыбке.
– Коварная, – он тоже улыбался и целовал и вторую ступню, потихоньку подкрадываясь выше и не без удовольствия наблюдая, как хитрые искры с каждой секундой тают в ее глазах, сменяются пеленой желания.
– Кто бы… говорил… ох-х-х…
Нагретый в пятнах солнечного света, одуряюще пах клевер, а многовековые тени таились под сводами заброшенного темпла, и на старом алтаре неизвестного бога обнаженный мужчина плавно двигался между распахнутых ног обнаженной женщины.
Потом они долго лежали молча, в приятном бессилии. Она – на спине, задумчиво покусывая костяшки пальцев. Он – на животе, уместив голову на сложенные руки и закрыв глаза.
– Как ты думаешь, это очень плохо… то, что мы тут с тобой сделали? – спросила, наконец, Петра.
– Нет, – сонно пробормотал Димитрий, – это было очень хорошо. Даже слишком.
Он не врал. Во всем теле блуждало сладостное опустошение, в голове стояла тишина. Драгоценная, непривычная, такая долгожданная… тишина. Впервые в жизни он достиг ее, не причинив кому-то боли. И все это благодаря ей, маленькой девочке-скале.
– Вот ты все-таки! – цыкнула Петра, перевернулась на бок и закинула на него ногу. – Я же серьезно!
И вот так тоже было хорошо: когда снизу прохладный камень, а сверху она – горячая, живая, мягкая.
– И я серьезно.
Даже с закрытыми глазами Димитрий ощутил, что Петра смотрит ему в лицо, долго, пристально, будто хочет найти там какие-то ответы.
– Тебе, правда, было хорошо? – тихо спросила она.
– Правда. А тебе?
Она фыркнула.
– Еще бы. Зачем ты спрашиваешь?
– А зачем ты?
Петра засопела носом, и это сопение означало, что она очень хочет что-то сделать, но сомневается. Затем подалась вперед, едва ощутимо коснулась губами закрытого века Димитрия, его брови, носа и щеки. Он невольно задержал дыхание, чтобы не дернуться. Не привык, чтобы женщины целовали его так. Они вообще целовали его в основном по принуждению или в безумном исступлении, когда сознание уплывало за грань, и им становилось все равно, что вылизывать – его член или его губы. От Петры ему инстинктивно захотелось отпрянуть, но самоконтроль работал как всегда безупречно, и она даже не заметила, что в нем все перевернулось. Продолжала гладить прохладными пальчиками его лицо, волосы и плечи, истязая его своей лаской.
– Почему ты был такой голодный со мной? – прошептала она. – Как будто у тебя долго-долго никого не было.
– Потому что у меня долго-долго никого не было.
Димитрий тоже повернулся на бок, обнял ее одной рукой за плечи, другой – за бедра, притиснул к себе, нашел эти губы, которые так нежно целовали его лицо. У него действительно еще не было такой, как она.
– Шутишь? – выдохнула Петра. – Посмотри на себя. Ты – мечта любой женщины.
– Нет, – он покачал головой, водя раскрытыми губами по ее расслабленному рту, – я – кошмар любой женщины. Я – отвратительное, мерзкое чудовище. Ты просто плохо меня рассмотрела.
И внезапно больно ударился затылком о камень, оказавшись на спине да еще и с прокушенной губой. Петра сидела верхом на его груди и выглядела очень сердитой.
– Еще раз скажешь такое, и я… – она возмущенно нахмурилась, – и я опять уйду жить на вокзал! Не смей! Не смей больше говорить про себя гадости! После того, как ты меня целовал… и был со мной здесь…
Димитрий поморщился, потирая ушибленное место, и Петра тут же переменилась в лице.
– Больно? Больно стукнулся? Прости, прости, прости…
Она нагнулась, беспорядочно целуя его в нос, глаза и губы, прижимаясь к его груди своей остренькой грудью, и на этот раз он не сопротивлялся даже мысленно, позволив ей делать все, что захочет. Самообман – заразная привычка, кто бы мог подумать?!
– А ты, правда, можешь обращаться в волка? – с детской непосредственностью похлопала ресницами Петра, осторожно потрогав его губу, которая заживала на глазах.
