Он позволил раздеть себя до конца и направился к ванне.
Жены Рожера постоянно ласкали его в воде, и к этому времени он обычно полностью возбуждался. Но сейчас… «Не хочу, чтобы она думала, будто я порываюсь ее поиметь».
«Не вздумай сношать подмастерьев, – говаривал мастер Аррик. – Добром не кончится».
К счастью, нервы Рожера натянулись до грани срыва, и он остался вял. Но Кендалл оценивающе на него глянула, и он вдруг встревожился еще и по этому поводу.
«Женщина простит скорее маленький елдак, чем висячий», – наставлял его Аррик. Рожер отвернулся, скрывая от нее мошонку и поспешно погружаясь в воду. Жены последовали за ним, и Кендалл наконец присоединилась.
Рожер так часто смотрел мимо своей ученицы, что толком не замечал ее. Да, она была молода, но не ребенок, каким он ее считал.
А ее шрамы…
– Они красивы. – Рожер не собирался произносить это вслух.
Кендалл посмотрела вниз. Рожер сообразил, что она опять не вполне понимает, куда он пялится. Он демонстративно опустил на миг глаза, затем поднял и с улыбкой встретился с ней взглядом.
– Это тоже красиво, но я имел в виду шрамы.
– Тогда почему ты и секунды на меня не смотрел, с тех пор как они появились? – осведомилась Кендалл. – Как будто между нами разверзлась пропасть.
Рожер потупился:
– Они появились по моей вине.
Кендалл взглянула на него недоверчиво:
– Это я напортачила. Я так старалась произвести на тебя впечатление, что потеряла голову.
– Нельзя было гнать тебя солировать, – уперся Рожер.
– Нельзя было прикидываться, что я готова, хотя это не так, – возразила Кендалл.
Аманвах шикнула на них:
– Пока вы спорите, вода остынет. Какая разница? Такова была инэвера.
Сиквах кивнула:
– Алагай послала Най, муж наш, а не ты. И Кендалл живет, а им показали солнце.
Рожер поднял трехпалую кисть – за это увечье его прозвали Восьмипалым.
– Соотечественники моих жен понимают красоту шрамов, Кендалл. Недостающая часть моей руки – память о матери, отдавшей за меня жизнь. Я ценю ее не меньше большого пальца.
Он кивнул на рельефные рубцы, оставленные когтями демона и пересекавшие грудь Кендалл, и на сморщенный шрам-полумесяц от укуса в плечо.
– Я повидал множество растерзанных людей, Кендалл. Тысячи. Видел и оставшихся в живых, чтобы рассказать о случившемся, и погибших. Но мало таких, кто заработал похожие раны и выжил. Эти шрамы – свидетельство твоей силы и воли к жизни, и я никогда не встречал ничего прекраснее.
У Кендалл задрожали губы. Лицо стало влажным, и вовсе не от пара. Сиквах приобняла ее:
– Он прав, сестра. Ты должна гордиться.
– Сестра? – переспросила Кендалл.
– Наш муж отдал тебе свою кровь в ту самую ночь. – Аманвах провела пальцем по ее шрамам. – Теперь мы одна семья. Если желаешь, я приму тебя как дживах сен Сиквах.
– Что-что? – Рожер, размякший было в горячей ванне, с плеском сел.
Сиквах поклонилась Кендалл, груди окунулись в воду.
– Для меня будет честью принять тебя, Кендалл ам’Лощина, как сестру-жену.
– Ну, теперь держись, – сказал Рожер.
Кендалл неловко фыркнула.
– Вряд ли найдется рачитель, готовый выполнить такой обряд.
– Инквизитор Хейс и Сиквах не признает, – заметил Рожер.
Аманвах пожала плечами, не сводя с Кендалл глаз:
– Языческие праведники не играют роли. Я невеста Эверама и дочь Избавителя. Если ты принесешь передо мной брачный обет, то обручишься.
«Меня здесь словно нет», – подумал Рожер, слушая, как купальщицы договариваются о его третьем браке. Он понимал, что должен продолжить сопротивление, но не находил слов. Он не переступал порога Праведного дома без острой нужды, а сказанное рачителем ни хрена для него не значило. Создатель свидетель, что Рожер, а до того – его мастер, подбил множество жен забыть об их брачных обетах. По крайней мере, на несколько часов.
