Слова сияния

Шут извлек из своего инструмента мелодичный звук.

– Все регулярно так утверждают – и, перво-наперво, подобная отговорка звучит избито. Мне остается лишь удивляться. Разве у кого-нибудь когда- нибудь бывает подходящее настроение для моих игр? И если такое случится, не испортит ли это саму игру как таковую?

Каладин вздохнул, а Шут продолжил бренчать.

– Если я тебе подыграю, – поинтересовался Каладин, – ты в конце концов уберешься?

– Я уйду, как только история закончится.

– Отлично. Человек попал в тюрьму. Ему там жутко не понравилось. Конец.

– А-а… – протянул Шут. – Значит, это история про ребенка.

– Нет, она про… – Каладин осекся.

«Про меня».

– Возможно, она для ребенка, – предположил Шут. – Давай я тебе расскажу одну, чтобы задать нужный тон. Как-то крольчонок и цыпленок резвились в траве ясным солнечным днем.

– Цыпленок… детеныш курицы? – уточнил Каладин. – И кто еще?

– А, я на миг забылся, – повинился Шут. – Прости. Давай я все переделаю, чтобы тебе стало понятнее. Кусок влажной слизи и отвратительный краб с семнадцатью ногами ползли вместе по камням в невыносимо дождливый день. Так лучше?

– Ну допустим. История закончилась?

– Она еще не началась.

Шут резко ударил по струнам и начал играть с яростной решимостью. Резонирующее, энергичное повторение. Одна четкая нота, потом семь нот подряд, словно бешеные.

Ритм проник в Каладина. Да от него вся комната будто затряслась.

– Что ты видишь? – требовательно спросил Шут.

– Я…

– Глаза закрой, придурок!

Кэл повиновался. «Глупость какая-то».

– Что ты видишь? – повторил вопрос Шут.

Он явно издевался над Каладином. Все знали, что этот человек горазд на такое. Предположительно он раньше был учителем Сигзила. Разве Каладин не заслужил поблажку, вызволив его ученика?

В музыке не было ничего смешного. Только мощь. Шут добавил вторую мелодию, дополняющую первую. Как ему это удавалось?! Как мог один человек с одним инструментом создавать так много музыки?

Каладин увидел… мысленным взором…

Гонка.

– Это песня о человеке, который бежал, – выдохнул Кэл.

– В самый жаркий час ярчайшего дня человек начал бег от восточных морей, – нараспев проговорил Шут, безупречно попадая в такт мелодии, которую играл. – А куда он бежал и зачем он бежал – ты ответ на вопросы мне дай поскорей.

– Он бежал от бури, – негромко произнес Каладин.

– Бегуна называли Флит Скороход, имя это ты в песнях, в преданьях слыхал. Не родился соперник ему средь людей, ног сильней и быстрей мир тогдашний не знал. Давным-давно – но я там был! – он Чану Вестницу обогнал. В той гонке Флит Скороход победил, но час пораженья настал.

Ибо Флит-храбрец, Флит-быстроног прокричал на весь мир, ничуть не таясь: «Обгоню ветра, бурю превозмогу!» Речи дерзкие вел, к цели стремясь. Никому не дано ветра обогнать, но бесстрашный Флит настроен бежать. И вот отправился Флит на восток, где на берегу ждал условный флажок.

А ветер крепчал, и гневался гром. Что за смертный готов вот-вот побежать? Только глупцы перечат богу штормов, людям нельзя ему досаждать.

Как умудрялся Шут играть такое всего лишь двумя руками? Несомненно, ему помогала еще одна рука. Не стоит ли Каладину взглянуть?

Мысленным взором он видел гонку. Босоногого Флита Скорохода. Шут заявлял, что все о нем знали, но Каладину не доводилось слышать такую историю. Флит был худощавый, высокий, с волосами, собранными в доходивший до талии хвост. Вот он приготовился к старту на берегу. Наклонился вперед в позе бегуна и ждет буревой стены, которая с грохотом и рокотом несется к нему через море. Каладин вздрогнул, когда Шут выдал музыкальный взрыв, обозначивший начало гонки.

Флит сорвался с места прямо перед тем, как на него должна была обрушиться злая, яростная стена воды, молний и камней, которые несло ветром.