— Найди ее, — серьезно посоветовала Бриджит. — Поговори с ней.
— Нет, — покачал он головой. — Это не нужно — ни мне, ни ей, — он попытался глотнуть еще виски, но бутылка оказалась пуста. — Shit![305] Там, за диваном, еще одна стоит, тащи!
— Может, хватит?.. — нерешительно начала Бриджит, но он дернулся, пытаясь встать, и рухнул на нее, обдав горячим пьяным дыханием. Она скривилась и спихнула его на пол: — Сиди! Принесу сама.
Пару минут она возилась, пытаясь просунуть руку в узкую щель за диваном и изловить еще одного Джека Дэниэлса, а тот все уворачивался…
— Вот, держи, — она протянула напарнику квадратную бутылку. Но он уже спал, опустив подбородок на грудь, и всхрапывал.
— Слава богу, — Бриджит сунула бутылку на прежнее место и потянулась за пледом. Развернув его, она прикрыла Джоша: — Спи! Тоже мне, jungen Werther[306].
Он что-то пробормотал.
— Что? Спи уже! — потребовала она.
Внезапно он схватил ее за плечи и притянул к себе. Совсем близко она увидела его сумасшедшие глаза — как ей показалось — совершенно белые, с черными точками сузившихся зрачков.
— Пусти! — закричала она, выдираясь из его рук. Но он держал крепко — его ладонь словно свела судорога.
— Пусти! — повторила она, уже тише. — Успокойся! Все хорошо.
— Зачем ты пришла? — отчеканил он абсолютно трезвым голосом.
— Я сейчас уйду, — торопливо пообещала она, но он сжал ее плечо еще сильнее. Бриджит в отчаянии взмолилась: — Джош… Джош… отпусти меня… пожалуйста…
— Что здесь происходит?!
— Бас! — с облегчением воскликнула ирландка. — Слава богу!
— Вы что, выжрали целую пинту Джека Дэниэлса? — Себастьян увидел на полу пустую бутылку.
— Это он, — Бриджит снова попыталась высвободиться. — Помоги же мне!
— Катрин! — зарычал Джош.
Да закончится ли когда-нибудь этот пьяный кошмар?.. Себастьян еле разжал сведенные пальцы американца. Бриджит с облегчением приподнялась — а Джош закрыл безумные глаза и снова что-то пробормотал.
— Катрин, — еле разобрала Бриджит. — Катрин… Не отворачивайся от меня… умоляю….
«Ты мой любимый сынок», — голос матери прорывается сквозь плывущий в предутренней мгле сон. «Олежек, маленький мой!» Прикосновения нежных рук… Тепло материнской груди, к которой он прижимается всем телом… Запах Шанели, ее любимых духов… Он слышит голос отца: «Марина, оставь его, пускай спит». «Лева, он плачет, ему больно, ему плохо!..» «Ничего, просто кошмар приснился, погаси свет, и пойдем, я тебя жду». «Лева, я не оставлю его…» «Ты не сможешь быть всегда с ним, пусть приучается быть один». «Я не хочу, чтобы мой сынок был один, я никогда его не брошу. Мой мальчик должен вырасти счастливым». «Мамочка, мамочка моя!» Он всхлипывает во сне, а мир вокруг рушится, оползают стены уютного дома, очертания детской становятся зыбкими… «Сыночек мой…» Голос тонет в грохоте железа и тяжелых шагов: «А-а!!! Мразь, давай, мразь, вставай, поднимай свою чертову задницу!» Чьи-то грубые лапы его подхватывают и волокут прочь из темной камеры, по длинному коридору на улицу, на холод, невзирая на то, что на нем только джинсы и хлопковая рубашка, и бросают в липкую грязь, под дождем, и тот хлещет по телу — удары сотни хлыстов обрушиваются на него: «Мама, мамочка, больно». Только недавно затянувшаяся рана на животе горит нестерпимо и так же разрывается рубец на лице и, кажется, боль кончится, только когда он испустит дух. Удар по спине, потом по почкам: «Господи, за что…»
— Что-то фраерок наш совсем расклеился.
— Может нам его пожалеть и прикончить здесь по-тихому, чтоб не мучился?
«Наконец-то… нож в сердце и все. Только бы скорее…»
— Э-э, нет, приказ есть приказ — нельзя, чтоб он дешево отделался.
— Ну тогда, врежь ему еще… для ума.
Еще один удар пришелся как раз в живот, практически по шву: «Да что ж вы за уроды… — прохрипел он. — Убейте, наконец».
— Это ты кого уродом назвал? — рука вцепилась ему в волосы и приподняла голову — только для того, чтобы вновь впечатать его лицом в грязь, да еще наступить на затылок. — Жри, сука, жри, кому сказал!
— Давай-ка его обратно на нары, а то что-то я замерз и промок…
Его вновь тащат — сначала по земле, затем по цементному полу, снова гремит засов и его кидают на покрытую жалким одеялом шконку. — Притарань-ка воды, надо ему душ принять…
