залили водой, а он, оказывается, упрямо тлел глубоко, в куче углей, пока не собрался с силами, и не выплеснулся на поверхность неукротимым огненным смерчем. Сергею, по большому счету, было безразлично, кого позвать в кумовья, но капризное упрямство, с которым жена отстаивала кандидатуру Анны, ставило его в тупик. А тот факт, что он, в итоге, так и не понял причины этого упрямства, заставлял его злиться. И он злился до сих пор, хотя с крестин уже прошло полгода.
Анна приехала в Лондон, и они крестили малыша в Успенском Соборе в Вест-энде. И, как Булгаков и ожидал, приезд Анны имел неприятные последствия. Проводив ее на вокзал и посадив в поезд, он вернулся домой и застал Катрин в крайне агрессивном настроении. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — Анна рассказала подруге о визите Виктора, о его неприятных вопросах, а главное — о том, что в подвале рыковского коттеджа не нашли ни одного тела.
— Почему ты снова все от меня скрываешь? — процедила Катрин, когда он все же решился заговорить с ней об этом. — Почему я узнаю подобные вещи не от мужа, а от подруги?
— А что, собственно, произошло? — стараясь сохранять спокойствие, поинтересовался Булгаков. — Чего такого нового тебе сообщила твоя
— в последнем слове прозвучала изрядная доля иронии: после возвращения из Москвы Катрин старательно избегала упоминать имя Анны, как, впрочем, и Кортеса, а уж тем более Рыкова, будто желала стереть из памяти даже воспоминание о казни в Серебряном бору. Но, как бы она ни старалась скрыть чувства, Булгакову несколько раз удавалось застать ее врасплох. И тогда он с тоскливым сердцем замечал похоронное выражение ее лица, закушенные губы — о ком она скорбела? Но готов ли он был услышать ответ на такой скользкий вопрос? И хотел ли он его услышать?
Галина Васильевна исподволь наблюдала за зятем. В последний раз она видела его в подобном мрачном настроении ровно два года назад, когда в Москве он бросил Катрин в больнице, раздираемый неистовой ревностью. Только вот к кому? Галина Васильевна так тогда и не поняла — то ли к Андрею Орлову, бывшему любовнику ее дочери, то ли к Олегу Рыкову — что вообще находилось, по ее мнению, за пределами добра и зла… Но теперь и тот, и другой мертвы, и чего, спрашивается, он бесится?
— Я тебя не понимаю, — осторожно заметила она. — Что ты имеешь против Анны?
— Что я могу иметь против Анны? Просто я полагал, что разумнее выбрать для мальчика крестного отца, а не крестную мать. Вот и все. Но после родов Катрин стала…
— Да? — насторожилась Астахова.
— Неуправляемой, — неохотно выдавил Булгаков. — Неразумной.
Галина Васильевна усмехнулась:
— Моя дочь никогда не отличалась рассудительностью. Но ты, ты, здоровый, и хотелось бы надеяться, разумный мужик, ответь мне — кому понадобилась эта хренова ее поездка в Париж, да еще в одиночестве? В конце концов, поехали бы вместе, втроем!
Булгаков подумал, что теща его так же невоздержана в эпитетах, как и жена, которая, приходя в ярость, могла употребить и непечатное словцо. Галина Васильевна, во время нештатных ситуаций в операционной взрывалась ненормативной лексикой. «Это семейное, — констатировал про себя Булгаков. — Не удивлюсь, если первое слово, которое произнесет Антон, будет «черт», а вовсе не «мама» или «папа».
— Я решил, что ей надо отдохнуть, — слукавил он. На самом деле, когда он спросил Катрин, не хотела бы та куда-нибудь съездить, ее глаза на мгновение зажглись радостью. Которая угасла, словно задутая сквозняком свеча, когда она поняла, что он предлагает ей совместный отдых. Скрепя сердце, Булгаков выдавил тогда: «Если ты хочешь поехать одна, я не возражаю» и она благодарно улыбнулась. На его вопрос, куда она собирается, Катрин, ни мгновения не колеблясь, ответила: «В Париж».
— Извините, что пришлось вас потревожить. Мы пригласили няню, но оставлять такого малыша на чужого человека надолго совсем не хочется.
— Ну что ты, — Галина Васильевна успокаивающе похлопала его по руке.
— Ты не должен извиняться. Это ж мой внук. Я счастлива помочь вам с ним. Тем более, что отпуск у меня накопился за три года.
Булгаков с благодарностью кивнул: — Поверьте, если бы не настроение Катрин…
— Что у вас, кстати, происходит, можешь мне объяснить? Между вами все хорошо? Что она забыла в Париже?..
— Я сам уговорил ее поехать, — беззастенчиво соврал Булгаков.
— Почему она поехала одна? — теща не собиралась сдаваться. Что-то подсказывало ей, что семье ее дочери творится неладное. Она никогда не вмешивалась в их жизнь, но, похоже, пришло время:
— Как ты мог отпустить ее одну, в таком состоянии? Ты сам говоришь, что с ней не все ладно. Чем вот она там занимается, скажи на милость?
— По магазинам бегает, — в голосе Булгакова прозвучала неприкрытая ирония и Галина Васильевна возмутилась:
— Тебе не стыдно? Я говорила с ней по телефону — у нее мертвый голос! Разве такой голос должен быть у молодой матери?!
До Булгакова начало доходить: Галина Васильевна приехала не просто с внуком посидеть — ее крайне беспокоило состояние дочери. Посвящать тещу в перипетии пошатнувшихся отношений с Катрин ему не хотелось. В конце концов — она скоро вернется и все будет как прежде — весь этот бардак закончится. Хотя Булгакова терзали смутные подозрения, что «этот бардак» можно ликвидировать только ковровыми бомбардировками… Как там говорил
