Наконец его оставляют в покое — только чтобы спустя несколько минут окатить ледяной водой с головы до ног.
— Опа! — слышит он хамский голос. — Так-то лучше. Ну что, мальчик? Готов стать девочкой?
«Что он говорит, проклятие, что он говорит?» Он с трудом открывает заплывшие от кровоподтеков глаза — перед ним маячат две фигуры — они кажутся ему огромными. От уголовников воняет нестерпимо перегаром и дешевым табаком, а еще почему-то мочой…
— Давай-ка, стягивай штаны! — звучит приказ.
— Оглох, не слышит. А говорят, на рояльке лабал. Эй, слышь, пидор, это правда?
«Нельзя с ними говорить. Нельзя. Это унизительно. Молчать. Главное — молчать».
— Сам штаны не скинешь, мы тебе поможем, — вновь удар ногой в живот и из горла невольно вырывается стон.
— Ты, может, стесняешься? Так только скажи, мы отвернемся, ведь отвернемся, жирный, да?
«Жирный?.. Почему он говорит — жирный? Это не обо мне… Кличка, наверно… Странно… Ведь оба тощие, как… как… О чем я думаю?.. Ведь они меня сейчас… как это у них называется?.. Опустят. Нет, пусть лучше убьют. Не похоже, что мне предоставят выбор. Интересно, все это тоже предусмотрено их development and training program[307]? Старая сука, будь она проклята».
Тем временем, тот, кого назвали «Жирным», ухватил его за края штанин и стал вытряхивать из них, словно картошку — исхудавшего настолько, что одежда висела на нем, как на пугале, а джинсы без ремня сваливались. Он не просто исхудал — у него практически не оставалось физических сил, а питание в le camp d’exercice preparatoire[308] укреплению здоровья не способствовало — каждый день здесь становился тестом на выживание.
«Жирный», тем временем, продолжал сдергивать с него джинсы. «Ну, что ты там возишься?» — недовольно пробурчал его напарник, закуривая папиросу. «Щас, щас, — пыхтел «Жирный». — Щас мы его… того…
«Надо сосредоточиться. Представить очень четко, где находится морда этого подонка. У меня будет только один шанс. Они думают, я не смогу защищаться, и, в общем, они правы. Только один шанс. И скорее, если я буду стреножен собственными штанами, то это конец…»
Резкий выпад правой ногой — и «Жирный» охнул, получив удар в подбородок. Тайная пружина подбросила его жертву, и он вскочил, но вопреки ожиданиям, не бросился с воплями к двери, а занял оборонительную стойку.
— Ты гляди! — хмыкнул второй, попыхивая невозмутимо папироской. — Он еще дергается. Что, «жирный», крепко он тебя приложил?
— Я ему сейчас очко порву, — пообещал тот, ощупывая небритую морду. — Ну, сука, я тебя сейчас…
Он двинулся вперед, угрожающе набычившись. Но тот, к кому он приближался, не отступил, а сделал неуловимое движение к его горлу — «жирный» даже не понял, что произошло, а хрипя, стал падать к его ногам, выпучив глаза и инстинктивно обхватив себя за шею «Хр-р-р…»
— Ты что сделал, сука?.. — оторопело пробормотал второй. — Ты что сотворил?..
Бандит, холодея, смотрел в белые глаза на искореженном лице — в них не было ничего кроме брезгливого презрения, а с правой руки ходячего скелета капала кровь, вернее не с самой руки, а с того ошметка плоти, который он той рукой сжимал. И в глазах, которые из белых постепенно становились голубыми, голубыми, словно небо, бандит ясно прочитал и свою смерть. И, осознав это страшное послание, нащупал в кармане нож — финку с наборной ручкой, мастерски сработанной неким вольняшей[309]…
«А когда смерть заглянет в твои глаза, — он ясно увидел перед собой бледное лицо Катрин и ее ненавидящий взгляд, — заглянет вот так — совсем близко, ты поймешь, как она жестока.
— Это ты — жесток, а смерть — милосердна. Она избавит меня от необходимости говорить с тобой, видеть и… чувствовать тебя».
«Я так люблю тебя, сыночек. Я так хочу, чтобы ты был счастлив».
Тошнотворные объятия пьяного сна выпускали его неохотно, а в его обрывках он слышал кошачье мяуканье, озабоченное ворчание по-немецки с мягким баварским акцентом и возмущенный голос Бриджит: «Как он мне надоел!»
— Он очень похож на тебя, Сергей, — Галина Васильевна оторвалась от детской кроватки. — Чудесный мальчик. Глазки такие синенькие! Антон. Антошка. Прекрасное имя.
— Единственное, что не вызвало разногласий, — проворчал Булгаков.
— Антон Сергеевич Булгаков, — словно пробуя на вкус новое блюдо, произнесла Астахова. — Совсем неплохо.
— Да, неплохо, — кивнул Булгаков мрачно. — Если б Антон был жив, стал бы крестным.
— Но Антона нет. Кого позвали?
— Анну. Катрин настояла.
— А ты был против? — удивилась Галина Васильевна.
Сергей замялся. Ему не хотелось посвящать тещу в подробности скандала, вспыхнувшего по этому, для него, разумного атеиста, ничтожному поводу, словно лесной пожар от неосторожно брошенной спички. Хотя, по здравому размышлению, скорее это был плохо затушенный костер — его засыпали песком,
