— Не думаю. Полагаю, не обо всех ваших пациентах вы скажете — мои друзья. И, как я понимаю, они единственные, удостоенные чести стоять рядом с вашими семейными фото.
— Просто мы сдружились. Это… Господи, до сих пор не могу поверить в то, что вы мне сейчас сказали….
— Неувязочка, — с ехидцей заметил Глинский. — Если они ваши друзья, как же вы не заметили их отсутствия в течение столь долгого времени? Что за полтора года они вам ни разу не дали о себе знать. Да и вы тоже… Не пытались им звонить?
— Вы не понимаете, — побледнела Эвелина. — Все не так, как кажется…
— Тогда объясните! — довольно резко потребовал Виктор.
— Двенадцатого ноября двенадцатого года в моей семье произошла трагедия… Вся моя семья… Петр, мой муж, и сын… ему было всего семь… Оба они погибли.
— Простите…
Если б можно было провалиться под землю — здесь и сейчас — Виктор бы не колеблясь это сделал. Значит, фотографии на стеллаже — в буквальном смысле — мемориал… По погибшей семье и утраченных друзьях?
— Я была в ужасном состоянии…
— Понимаю…
— Нет, не понимаете! — она покачала головой. — Я их оставила одних, а сама умчалась на работу, разбираться с психами! Отправила их домой на такси, они сгорели заживо, а я… а я… — она уронила голову на руки и плечи ее затряслись.
— Простите… — повторил майор. — Какого числа это произошло?
— Двенадцатого ноября.
Могло ли это быть простым совпадением? Именно в тот день происходила бойня в Серебряном бору. Виктор черкнул дату в блокноте и поставил большой и жирный вопросительный знак. Подумал — и добавил рядом восклицательный.
— Как с этим связаны Гавриловы? С гибелью вашей семьи?
— С чего вы взяли? — удивилась Эвелина. — Я ничего такого не имела в виду.
— Тогда я не понимаю.
— Саша помогал мне с похоронами, Ясмин с поминками. Потом они стали навещать меня реже, а потом даже звонить перестали. Мне казалось, я понимаю их — очень непросто общаться с человеком, который сломлен горем. Я даже работать не могла. Но на них не обижалась.
— Они перестали звонить, потому что их убил Горский. Замуровал заживо в стене недостроенного коттеджа в Быково. Их нашли совсем недавно.
Глаза женщины налились горем и слезы потекли по ее лицу: — Боже мой…
— Эвелина Павловна… Я же понимаю, вы сообщили мне далеко не все, — мягко нажал майор. — В память о ваших друзьях — поделитесь со мной информацией.
— Но ведь вы раскрыли убийство, — заметила она. — Чего вам еще?
— Не сомневаюсь, Горский был лишь орудием. Он получил приказ. И у меня большие подозрения, что его убийство санкционировали из Франции. Точнее, некто, связанный с Фондом помощи жертвам насилия.
Ему показалось, или она побледнела еще сильнее, а в глазах заметалась смертельная тревога?
— Что вы знаете об этом Фонде?
— С чего вы взяли, что я знаю о нем! — ее ответ был резок, почти груб. Но Виктор ожидал услышать подобное. Он очень сильно бы удивился, если б она с готовностью сообщила ему хоть какие-то сведения об этой подозрительной организации.
— Странно, если вы о нем не знаете. Вы работаете с жертвами насилия, кому, как не вам сотрудничать с подобным учреждением? Уверен, если я явлюсь к вам с проверкой, мы найдем много…
— Перестаньте! Ничего вы не найдете! — Эвелина поднялась с места. — У меня больше нет времени. Вот карта Горского. Уходите!
— Я не прощаюсь, — чуть улыбнулся Виктор. Он вернется. Как только поподробнее узнает о ее семье, погибшей в аварии. Ну, вот не любил майор подобных совпадений.
— Рождество… Кто его только придумал, — проворчал Джош, наблюдая, как Бриджит и Себастьян, с одинаковыми безнадежно блаженными лицами украшают елку. Они только что притащили метровой высоты дерево в горшке, и, теперь, не обращая внимания на недовольную физиономию напарника, извлекали из хрустящего пакета завернутые в нарядную бумагу украшения — сверкающие шары, покрытые изморозью сосульки и предмет особого восторга Бриджит — наконечник — пурпурную стеклянную звезду с золочеными гранями. Потом на свет явилась гирлянда — еще пара минут, и на елке замерцали с разной частотой красные, синие, желтые огоньки. Ирландка издала вздох восхищения и Себастьян, обняв ее за плечи, стал напевать:
