похлопывая по плечам и спинам, приговаривая «Quel as! La-la, tu divagues!»[352] В кафе им вручили по узелку со льдом, чтобы приложить к разбитым носам и усадили за стол: «Gagne assez qui sort du proces»[353] и через несколько минут они уже пили вместе коньяк, Джош узнал, что его противника зовут Анри, от него только что ушла жена — сука, прямо под Рождество! «Et toi? Ta femme t’a plaque aussi?»[354] Джош начал рассказывать ему о Катрин, но не мог сосредоточиться, постоянно сбивался на детали — грудь… глаза… ноги… Начал безбожно врать — «меня любит без памяти, за мной на край света…» Они пили бокал за бокалом, пока он не почувствовал, что пьян совершенно, пьян в хлам, в дугарину, в зюзю… Расцеловавшись с Анри на прощание, он вывалился на улицу, шатаясь, подобно матросу на штормовой палубе, долго пытался поймать такси, пока метрдотель из brasserie не сжалился и не вызвал ему такси по телефону…
— Wow! Toll! Wahnsinn![355] — Бас еле успел поймать Джоша — тот потерял равновесие и начал падать прямо ему в объятия. Одновременно раздался душераздирающий звук — словно коту наступили на хвост.
— Meine Liebe! — крикнул Бас, смеясь. — Иди сюда, я один не справлюсь.
— Ничего себе! — ахнула ирландка, появившись с бокалом, на донышке которого плескался скотч. — Где это ты так надрался? А что у тебя с лицом?! Где твои очки?
— Какая разница, где надрался? Лицо, видимо, кому-то не понравилось, а очки приглянулись, — предположил Бас. — Давай-ка уложим его спать…
— Не-ет, — зарычал Джош. — Не хочу спать. Еще выпьем! О'Нил! Я принес тебе подарок!
— Какой еще подарок? — испугалась Бриджит.
— Да такой же, как ты — рыжий! Где он… — Джош стал оглядываться по сторонам. — Вон!
Он стал вырываться из крепких объятий Баса: — Лови его, а то сбежит!
— У него галлюцинации? — поежилась Бриджит. — Ну все! Жики нас убьет. Нечего сказать, отметили Рождество.
— Мя-яу! — вдруг услышали они, а из-за дивана, важно ступая, появился огромный рыжий кот. Он подплыл к Бриджит и начал тереться об ее ноги.
— Во! — пьяно ухмыльнулся Джош. — Подобрал у подъезда.
Потерявшая дар речи Бриджит смотрела на «подарок» квадратными глазами.
— Это ж надо было так нажраться, — прокомментировал Себастьян. — Ach so[356], завтра разберемся.
— А чем его кормить? — Бриджит наконец заговорила. Она присела перед котом на корточки, и тот ткнулся пушистой мордочкой ей в плечо: — Мур- рм!
— Как его зовут? — прошептала она, осторожно проводя рукой по мягкой шерсти.
— Полагаю, Ша[357], — пробормотал Джош. — Как еще могут звать кота-парижанина? Ты же парижанин, котик, да? — он наклонился к коту, но тот шарахнулся от его пьяного дыхания: — Мья-я-яу!!!
Бриджит подхватила кота на руки: — Не бойся, Ша… Он не всегда такой противный. У него бывают минуты просветления… Хочешь кушать? У нас есть колбаска…
— Бас, у тебя появился конкурент, — пробормотал Джош, вытягиваясь на диване. — Забирайте кота и валите. Всех с Рождеством. Славно погуляли…
Это было самое настоящее бегство. Анне казалось, что за каждым поворотом, в каждом закоулке Пале Гарнье прячется ее преследователь, тот, который будто задался целью сжить ее со света. Она вздрагивала от резких звуков, громких голосов и автомобильных гудков. Ночами она не спала, несмотря на лошадиные дозы снотворного — просто лежала, таращась пустыми глазами в потолок. Попытки Франсуа вмешаться Анна решительно отвергала: «Все нормально», — шептала она. Но ей пришлось заставить себя сообщить родителям Антона о гибели внучки и это стало последней каплей. Разговор с Валентиной был настолько мучительным, что закончив его, Анна потеряла сознание. С того дня она чувствовала себя все хуже и хуже. Испуганная Жики чуть ли не насильно заставляла ее есть, но удавалось ей это плохо, и Анна худела на глазах — она уже была похожа на тень…
И лишь перед выходом на сцену Анна оставляла невыносимый груз за кулисами — и зрителям являлась воздушная Сильфида, шаловливая Лиза, нежная Одетта, обольстительная Одиллия и пылкая Китри. Но однажды, после адажио па-де-де в «Лебедином», словно челюсти акулы вгрызлись ей в правую голень. Убежав за кулисы, Анна рухнула на пол. От адской боли в икроножной мышце слезы катились по ее лицу, разъедая хищный грим черной волшебницы, вокруг суетились люди, но никто не мог ей помочь, пока, наконец, как всегда ниоткуда возникшая Иветт Шовире не склонилась над скорченной примой, и не вонзила длинную острую иглу Анне в голень. Судорога отпустила почти мгновенно, но икра оставалась одеревеневшей. А тем временем истекали последние такты вариации Зигфрида.
— Я не смогу встать, — простонала Анна. — Я не смогу наступить на ногу.
— Можешь! — проскрипела Иветт.
