Его мысли ненадолго переключились на его мать, её признания в том, как она просила бывшую жену Дона, Глорию, не жениться на нем, потому что «Донни, я знаю, что ты делаешь с девочками». Этим она нанесла ему глубокую рану, потому что Дон Петерс любил свою мать, когда был маленьким мальчиком, любил ее прохладную руку на своем лихорадочном лбу, и всегда помнил, как она говорила, что он был ее лучиком света, ее единственным лучиком света. Как могла ваша собственная мать повернуть против вас? Что это говорит о
(Ему пришло в голову, что надо позвонить и поинтересоваться самочувствием своей матери, но потом он подумал, забей. Она уже большая девочка.)
Нынешняя ситуация воняла женским заговором: соблазном и провокацией. То, что сумасшедшая из камеры № 10 знала, что начальник тюрьмы его вызовет, в значительной степени решило дело. Он не сказал бы, что все они заодно, нет, он не зашел бы так далеко (это было бы безумием), но он и не сказал бы, что это не так.
Он сел на край стола начальника тюрьмы и случайно уронил её кожаную сумочку на пол.
Дон нагнулся, чтобы поднять сумочку. Это выглядело как то, что вы могли бы использовать, чтобы положить зубную щетку во время путешествий, но это была хорошая кожа. Он открыл сумочку. Внутри находился флакончик темно-красного лака для ногтей (для отвлечения от констатации факта, что Коутс была отвратительной ведьмой), щипчики, ножницы для ногтей, маленькая расческа, несколько запечатанных пачек
Дон прочитал на этикетке:
— Жанетт! Ты веришь в это?
Это была Энджела Фицрой, и вопрос заставил Жанетт сжаться изнутри. Верю во что? Что Петерс зажал ее в углу у автомата с
Но нет, не об этом говорила Энджела. Не может быть. Ри никому не рассказывала, Жанетт попыталась успокоиться, мысли кричали в ее черепе, но были едва различимыми из-за взрывов, производимых ее мигренью. Потом она догадалась — надеялась — о чем говорил Энджела.
— Ты имеешь в виду — спящих?
Энджела стояла в дверном проеме камеры. Жанетт лежала на наре. Ри куда-то ушла. Этаж Крыла В был открыт в конце дня, все с Хорошими рапортами могли свободно передвигаться.
— Да, конечно, это именно то, что я имею в виду. — Энджела плавно проскользнула в камеру, подтянув одиноко стоящий стул. — Ты не должна спать. Никто из нас не должен. Для меня это не будет слишком большой проблемой, потому что я и так много не сплю. Никогда не спала, даже в детстве. Спящий похож на мертвого.
Новости об Авроре поразили Жанетт своей нелепостью. Женщины во сне превращаются в кокон? Мигрень как-то разрушила ее разум? Она хотела принять душ, но не хотела разговаривать с охранниками. В любом случае, ее бы не пустили. В тюрьме были свои правила. Охранники — простите,
— У меня голова болит, Энджела. У меня мигрень. Я не могу нормально думать.
Энджела вдыхала, глубоко и громко, через длинный костлявый нос.
— Послушай, сест…
— Я тебе не сестра, Энджела. — Жанетт была слишком больна, чтобы беспокоиться о том, как Энджела отреагирует на упрек.
Но Энджела пропустила его мимо ушей.
— Эта штука безумная, но она реальная. Я только что видела Нелл и Селию. Что от них осталось, так сказать. Они заснули, и теперь завернуты в коконы, как чертовы рождественские подарки. Кто-то сказал, что и Макдэвид тоже. Прощай, детка, прощай. Я видела, как это растет на Нелл и Селии. Волокна. Они ползут. Закрывая их лица. Это словно какой-то научный эксперимент.
Ползет. Закрывает их лица.
Значит, это правда. Все было понятно потому, как Энджела это сказала. А почему бы и нет. Но это не имело значения для Жанетт. Ни она, ни кто-то еще ничего не могли с этим поделать. Она закрыла глаза, но тут рука упала на её плечо, и Энджела начала ее трясти.
— Что?
— Ты засыпаешь?
— Нет, пока ты задаешь мне вопросы и трясешь меня как попкорн. Прекрати.
Рука убралась.
— Не спи. Мне нужна твоя помощь.
— Почему я?
