средств. Когда Вы выясните мне Ваше отношение к Сирину вообще и к Грифу по вопросу о четвертой симфонии, то я смогу приняться за пристраивание симфоний. В каком положении вопрос о переиздании Ваших стихов и Голубя?
–Читаю Петербург[3942]. Восхищаюсь, ужасаюсь, тону, захлебываюсь (до губошлепства) – невыносимая вещь – хочется кричать: так нельзя! Постойте! Караул грабят! Украли человека! вынули человека, остались одни кальсоны![3943] И все-таки даже враги Ваши должны признать, что подобное (по стихийности) не напишет ныне никто в мире.
Ваш Э. Метнер.РГБ. Ф. 167. Карт. 5. Ед. хр. 33.9 (22) июня 1914 г. МоскваДевичье Поле 9/22–VI–914.Дорогой Борис Николаевич!12/25–IV – я отправил Вам письмо, кот<орое> пролежало два месяца и вернулось ко мне[3944]. Очевидно, перед отъездом Вы не зашли на почту и не оставили своего нового адреса. Пересылаю теперь Вам письмо. В добавление к нему могу сказать след<ующее>. «Досье» у Вячеслава[3945], и я Вам его вскоре вышлю. – О симфониях надо вопрос выяснять скорее, т<ак> к<ак> в связи с этим стоит наш план на сезон 1914–1915 г. – Чувствую я себя хуже, нежели когда-либо. Так мерзко, что теперь уже навсегда застрахован от Штейнера. Если я в таком отчаяннейшем самочувствии удержался и не пошел спасать свою душу, то, значит, я спасен от Штейнера. – Переживая, однако, в то же время довольно острые оккультные ощущения, я говорю Вам: бегите сломя голову от этого Клингзора[3946], пока не поздно; не слушайте ни друзей, ни жены, никого; слушайте только своего Гения, иначе он Вас оставит. Вот мое Вам последнее слово. – Очень прошу Вас ответить мне на деловые пункты моего письма. –
Всего хорошего.
Э. Метнер.РГБ. Ф. 167. Карт. 5. Ед. хр. 34.Не позднее 26 июня (9 июля) 1914 г. АрлесгеймДорогой Эмилий Карлович, мне чрезвычайно лестно, что Вы обратили внимание на мой роман, несмотря на то, что вторая половина его написана уже почти не мною, а «членом антропософического Общества». Как член оного О<бщест>ва я могу так характеризовать обе части трилогии: «Голубь» – люциферическое переживание Дарьяльского («Ястребиный вышел у Голубя клюв»[3947]). «Петербург» – исследование по вопросу о химеризме (ариманизме), произведенное автором на основании ряда эмпирических фактов (т. е. окружающей действительности: действительность «богато» питала автора за эти 3 года нужными для его исследования фактами. Обе же части пока доказывают тезис нашей доктрины, что ариманизм (химеризм или материализм, что то же) есть следствие люциферического переживания[3948]: «Эгоцентризм» теоретически проглатывает мир, становясь солипсизмом, тогда практически «я» оказывается игрушкою иллюзий мира (внешней действительности). Над «Сер<ебряным> Голубем» царит Люцифер. Над «Петербургом» – Ариман. Оба образуют правую и левую сторону «игольного ушка». Остается III часть, т. е. проход сквозь игольное ушко; надеюсь, что «Невидимый град» (III часть)[3949], за эти два года начавший для меня очерчиваться, в нашем Bau сложится тоже из эмпирического материала, которого я так долго искал для завершения Трилогии, и который нахожу теперь в таком изобилии как один из строителей этого самого Bau.
Милый друг, я <c> волнением и любовью прочел Вашу приписку, советующую мне бежать от… «Клингзора»… С волнением и любовью, потому что приписка эта продиктована прекрасным чувством Вашего отношения ко мне; и на это чувство, как на чувство любви и расположения, я не могу не откликнуться с волнением: мною движет любовь к Вам. И если Вам понятно, что на любовь и расположение невозможно не ответить любовью же, и что в этой беспомощности, открытости любви и сочувствия непобедимость любви (на воина, поднимающего меч на воина, – воин отвечает обнажением меча: на простертые руки младенца только подлец обнажает меч, а любовь и симпатия – младенчески всегда), – если Вам понятна (а Вам понятна) непобедимость и ясность «беспомощной – детской» любви, то Ваши слова о «бегстве» теряют всякий смысл, ибо кто же бежит от любви своей, а Доктор – наша любовь: ибо когда же, странный Вы человек, поймете Вы, что между нами – «любовь», а где «любовь», там – нет страха. «Бегает» тот, кто не любит: любящие же, и погибая, спасаются, ибо они уже спасены: вот что сказано о любви у апостола Павла: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если я имею дар пророчества и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит; любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…»[3950] И далее: «Достигайте любви; ревнуйте о
