Андрей Белый и Эмилий Метнер. Переписка. 1902–1915

не совсем ясно, чтo он разумеет под «интимностью тона».

4) Но Н. Рябушинский прав, утверждая, что мое возражение на статью Андрея Белого Против Музыки построено исключительно на данных целого ряда статей того же автора, помещенных им за последние годы в журналах «нового» направления. –

Когда выйдет сборник этих статей, внимательный читатель его, никогда и в глаза не видавший Андрея Белого, согласится со многим сказанным мною теперь, и будет недоумевать, как мог Андрей Белый так несправедливо обвинять меня в «сыске» и так опрометчиво утверждать, что я в своей статье «основывался», да еще вдобавок «исключительно» на данных, почерпнутых из личного с ним знакомства. –

Я протестую решительно против этих заявлений Андрея Белого, несомненно и при том со стороны моральной «задевающих» мою личность, и надеюсь, что после сказанного лица добросовестные или откажутся судить о моем споре с Андреем Белым, или же предварительно обратятся к изучению прозаических произведений последнего и к сличению их данных с выводами и замечаниями моей «инкриминируемой» статьи.

Веймар 31/18–VIII–1907.

Вольфинг.

(РГБ. Ф. 25. Карт. 20. Ед. хр. 9).

О заглядываниях в душу [Над текстом карандашная помета рукой Метнера: «Для Золотого Руна»]

Читателям Золотого Руна и Столичного Утра известен конфликт по поводу статьи моей Борис Бугаев против музыки. [См. № 5 Золотого Руна; № 58, 60, 6? и?? Столичного Утра (1907)]

Не желая злоупотреблять гостеприимством газеты Столичное Утро, уже напечатавшей в №?? мое письмо, я решил подробнее коснуться той стороны этого конфликта, которая затрагивает Бугаева и меня, здесь на страницах журнала, поместившего мою «инкриминируемую» статью.

Хотя Редакция Золотого Руна вынуждена была отказать Бугаеву в напечатании его возражения на мою статью, но сущность той части возражения, которая адресована мне лично, достаточно выясняется из писем в №№ 58 и 6? Столичного Утра, а это дает мне право в свою очередь возразить Бугаеву и опровергнуть его обвинения.

Бугаев упомянул об «интимности тона» моей статьи, разумея под этим термином что-то, для меня не совсем ясное, но, по-видимому, антилитературное; Бугаев был оскорблен моими «заглядываниями» в его «душу» и потому, опровергая мои выводы, будто бы основывающиеся «исключительно» на данных, почерпнутых мною из личного с ним знакомства, счел для себя «нравственно необходимым» обвинить меня ни больше ни меньше как в «сыске».

На то, как ошибочно его утверждение о внелитературности способа моего уразумения его философемы, я уже указал в своем письме в Столичное Утро.

Для читателей Золотого Руна, большею частью знакомых с литературною деятельностью Бугаева, неосновательность означенного утверждения ясна, быть может, и сама по себе.

К сожалению, здесь за границей я не могу достать всех статей Бугаева, рассеянных по разным журналам, и заняться уже теперь подробною аргументацией безусловной «литературности» той почвы, на которой построена моя статья.

Единственное, чтo с первого взгляда кажется почерпнутым из личного знакомства, это – моя ссылка на экстравагантную напевную читку Бугаева своих стихотворений. Но кому же из интересующихся новыми течениями литературы в Москве и в Петербурге неизвестно, как читает Бугаев? Это такой же секрет, как то, что Андрей Белый и Борис Бугаев – одно лицо. К тому же он изредка выступал и публично, и, хотя сдерживал при этом несколько свою манеру произнесения, но не настолько, чтобы колорит напевности остался под сомнением для человека с мало-мальски развитым слухом.

Кстати сказать, я в своей статье вовсе не хулил этой манеры, а только ссылался на нее, как на полюс, противоположный тому типу музыки, против которого, собственно говоря, и ополчился Бугаев.

Оскорбительное выражение «сыск», к которому прибег Бугаев, чтобы подчеркнуть мнимую антилитературность и коварную «интимность» моего анализа, свидетельствует, таким образом, только о неосторожном обращении со словом, власть над которым вручена Бугаеву в такой высокой мере.

Несколько иначе обстоит дело с термином: «заглядывания в душу».

Что, если заглядывания в душу носили бы совершенно личный характер, плодотворность их объяснялась бы исключительно личным знакомством, причем все выводы отсюда задевали бы Бугаева «лично», но только приятно?

Что, если бы заглядывания позволил себе человек вовсе не знакомый с Бугаевым лично, но хорошо знающий его сочинения, и такие заглядывания привели бы его к выводам, сходственным и с отрицательными, и с положительными выводами моей статьи (– случай согласно вышесказанному вполне возможный –)?

Какую из этих альтернатив предпочел бы Бугаев?

Другими словами. На чтo именно Бугаев негодует. На всякие заглядывания, как таковые, на нежелательные результаты заглядываний или только на заглядывания при помощи данных, почерпнутых из личного знакомства, независимо от приятности или неприятности результатов?

Если на первое, то он «для себя лишь хочет воли», ибо сам нередко прибегает к тому индивидуализированному психологическому методу, великим