Андрей Белый и Эмилий Метнер. Переписка. 1902–1915

учителем которого является Ницше.

Если гнев Бугаева вызван главным образом не всегда благоприятными для него результатами моего анализа, то почему он откровенно не высказал именно только этого, а мотивировал свое неудовольствие еще и будто бы антилитературною «интимностью» моей статьи? И как тогда его гнев не сменился на милость под влиянием очень лестных для него выводов, каких ведь тоже немало в моей статье?

Но, пусть, действительно, Бугаев рассердился не от чего другого, как только от того, что при чтении моей статьи им сразу овладела эта несчастная и неверная мысль о заглядывании исключительно в микроскоп личного знакомства; тогда мыслимы два случая.

I. Если я не сумел воспользоваться вспомогательным орудием зрения, то мои заглядывания, как неудавшееся покушение, просто смешны, и, опровергая их результаты, стоило бы сослаться на наше личное знакомство разве только для того, чтобы воскликнуть: вот как не понял меня Вольфинг, несмотря на наше давнишнее знакомство!

II. Если же я искусно утилизировал наше письменное и устное общение и лишь при помощи его данных, совсем независимо от опубликованных работ Бугаева, отыскал «ключи тайн» его души, то в этом случае негодование, конечно, тем понятнее, что тогда нeчего и опровергать; если же тем не мене<е> идти навстречу вполне простительному своему желанию все-таки опровергнуть неблагоприятную часть хотя бы и верных выводов, то уж, разумеется, нецелесообразно упоминать одновременно о личном знакомстве, как об единственном источнике, откуда почерпнуты данные, само собою слагающиеся в одиозные выводы; наоборот, тогда выгоднее вовсе не придавать значения личному знакомству.

* * *

Если под «интимностью» понимать между прочим слишком заметное вплетение в статью на строго объективную тему разного рода чисто личных моментов [Все равно: лично-своих и лично-чужих! (Примеч. Метнера)], то в этом смысле Бугаев погрешил достаточно и в статье своей Против Музыки и в своих письмах в Столичное Утро. Даже то, что он упоминает о нашем личном знакомстве (ввиду вышеуказанной нецелесообразности этого упоминания), является излишнею откровенностью с читателями, в то время как моя ссылка (в одной из выносок моей статьи) на нашу частную переписку сделана с его согласия и имеет строго деловой характер.

Иначе, если под «интимностью» в данном случае разуметь то, что я занялся в своей статье не только мыслями Бугаева о музыке, но и самим Бугаевым. Кто знает не одну статью Бугаева Против Музыки, но и что он раньше писал об этом искусстве, поймет меня, если я скажу, что передо мною была не столько эстетическая, сколько психологическая проблема: мне надлежало не столько опровергать взгляды Бугаева на музыку, сколько объяснить их возникновение.

Своим объяснением я хотел помочь менее осведомленному читателю отнестись правильно к этим странным взглядам, именно, не как к легкомысленной выходке, а как к болезненному кризису, переживаемому большим умом.

По отношению же к самому Бугаеву вся статья должна была служить возбудителем ко вторичному пересмотру им своих воззрений на сущность и культурное значение музыки.

* * *

Наверное, личное знакомство способствовало моему углублению в произведения Бугаева, моему пониманию хода его духовного развития, но я убежден, что мысли-образы или образы-мысли бугаевских статей, и яркие и только яростные и сосредоточенно отчеканенные и безысходно блуждающие в космическом тумане, достаточно красноречивы сами по себе. Вот только твердо ли помнит сам творец их, когда и где он чтo обронил? И случилось ли это в устной или письменной беседе с близкими, или (увы! часто некстати) очутилось почти в сыром виде в журнале на предмет всеобщего пользования и недоумения слишком далеких?..

Затем, кому неизвестно, что писатели и художники даже разных лагерей и толков часто знакомы между собою лично и нередко дружатся и враждуют.

Сколько бы ни драпировался в мантию беспристрастия, как бы ни нахлобучивал на себя парика объективности один сотрудник Весов или Руна, критикуя книгу другого сотрудника, читатель и в строке и между строк ищет данных для учета подозреваемым им личных отношений. И надо сказать: прав читатель. Ну разве может Бугаев, с таким пылом обрушивающийся на очередную тему, что кажется, будто он всю жизнь только и думал, что о ней, отдавать себе ежесекундно ясный отчет во время разбора, например, статьи Мережковского, умозаключает ли он только от данных, опубликованных критикуемым автором, или на его выводы влияет собственная его интуиция и влияние обаятельной личности этого автора?

Да и сам строгий Брюсов, неужели его зоркость всегда одинакова, всматривается ли он в стихотворную строку близкого, чужого, друга; неужели он не заглядывает в душу и, садясь писать рецензию, оперирует себя, перерезывая тщательно все невидимые, но живые нити духовных проводников; дает ход только своему изумительному дару постижения процессов стихотворчества, вообще своим литературным знаниям и умениям?..

Я отказываюсь от противоестественного самоанализа, долженствующего выделить из слитного целого моей статьи фактор «личного знакомства» и вычислить степень его влияния на полноту и отчетливость моего понимания главного предмета моей статьи, т. е. явления, именуемого «Андрей Белый = Б. Бугаев».

Но я могу поступить обратно: показать, что в статье моей не сделано об этом явлении ни одного заключения, посылок к которому нельзя было бы без натяжки отыскать среди опубликованных данных [Если Бугаев не требует от меня, чтобы я совершил эту работу теперь же, то я откладываю ее до той поры, когда буду писать об Сборнике его статей, который он собирается издать. – (Примеч. Метнера)].