Затем последовало состязание на саблях, но никто на него не смотрел, так как все внимание было поглощено тем, что происходило наверху. В течение нескольких минут слышался грохот передвигаемой мебели, которую волочили по полу, точно переезжали с квартиры. Потом вдруг над потолком раздались звуки фортепиано, и ясно послышался ритмический топот ног, прыгающих в такт. Посетители наверху открыли бал, чтобы вознаградить себя за то, что им ничего не пришлось увидеть.
Сначала зрители в фехтовальном зале расхохотались; потом у женщин явилось желание потанцевать; они перестали обращать внимание на то, что происходило на эстраде, и принялись громко разговаривать.
Все находили забавным этот бал, устроенный запоздавшими. Они, вероятно, не скучали. Каждому захотелось быть сейчас там, наверху.
Но вот вышли и раскланялись два новых бойца, начавшие бой с такой уверенностью, что все взоры невольно устремились на них.
Они делали выпады и выпрямлялись с таким эластичным изяществом, с такой рассчитанной силой, с такой уверенностью, с такой отчетливостью движений, с такой корректностью приемов и таким чувством меры, что даже несведущая толпа была поражена и очарована.
Их спокойная живость, их искусная гибкость, их быстрые движения, до такой степени рассчитанные, что они казались медленными, привлекали и пленяли глаз своим совершенством. Зрители почувствовали, что перед ними прекрасное и редкое зрелище, что два великих артиста показывают ей все, что может быть лучшего, все, что только могут показать мастера в искусстве физической ловкости, уменья, хитрости и знания.
Все молчали, поглощенные зрелищем. Потом, когда после последнего удара они обменялись друг с другом рукопожатием, раздались крики «ура!». Публика ревела, топала ногами. Имена выступавших были у всех на устах: Сер-жан и Равиньяк.
Всеми овладело возбуждение. Мужчины поглядывали на своих соседей, ища повода для ссоры. Случайная улыбка могла оказаться поводом к дуэли. Люди, никогда в жизни не державшие в руке рапиры, фехтовали тросточками, делая выпады и отражая нападения.
Мало-помалу толпа начала подниматься по маленькой лесенке наверх. Наконец-то можно будет выпить чего-нибудь. Каково же было всеобщее негодование, когда оказалось, что танцоры опустошили весь буфет и ушли, заявив, что нечестно было созвать двести человек и ничего им не показать.
Не осталось ни одного пирожка, ни капли шампанского, сиропа или пива, ни одной конфетки, ни одного яблока, — ничего, решительно ничего. Разграбили, опустошили, уничтожили все.
Начали расспрашивать подробности у слуг, которые, стараясь принять грустный вид, еле удерживались от смеха. «Дамы старались еще больше мужчин, — уверяли они, — они ели и пили столько, что наверно заболеют». Можно было подумать, что слушаешь рассказ оставшихся в живых жителей города, разграбленного и разгромленного вторгшимся неприятелем.
Оставалось только уйти. Мужчины жалели о пожертвованных двадцати франках и возмущались, что посетители наверху попировали, ничего не заплатив.
Дамы-патронессы собрали больше трех тысяч франков. За покрытием всех расходов, в пользу сирот шестого округа осталось двести восемьдесят франков.
Дю Руа, сопровождавший семейство Вальтер, поджидал свое ландо.
По дороге, сидя против г-жи Вальтер, он снова поймал ее ласкающий, робкий, смущенный взгляд. Он подумал: «Черт возьми, кажется, клюет!» и улыбнулся при мысли, что он, право, имеет успех у женщин, так как и г-жа де Марель после возобновления их связи казалась безумно в него влюбленной.
Он вернулся домой в прекрасном настроении духа.
Мадлена ожидала его в гостиной.
— У меня есть новости, — сказала она. — Дела в Марокко осложняются. Вполне возможно, что Франция пошлет туда через несколько месяцев экспедицию. Во всяком случае, этим собираются воспользоваться для свержения министерства, и Ларош не уступит случая захватить портфель министра иностранных дел.
Дю Руа, желая подразнить жену, притворился, что ничему не верит; они не будут настолько глупы, чтобы снова повторить тунисскую чепуху.
Она нетерпеливо пожала плечами.
— Я тебе говорю, что это так, я тебе говорю, что это так. Ты, значит, не понимаешь, что для них это серьезный денежный вопрос. Теперь, мой милый, разбираясь в политических комбинациях, следует говорить «не ищите женщину», а «ищите выгоды».
Желая ее позлить, он с презрительным видом произнес: «Ба!»
Она вспылила:
— Знаешь, ты так же глуп, как Форестье.
Она хотела его уязвить и ожидала, что он рассердится, но он улыбнулся и ответил:
— Как этот рогоносец Форестье?
Это ошеломило ее, и она прошептала;
— О! Жорж!
С дерзким и насмешливым видом он продолжал:
