— А что? Разве ты не призналась мне тогда вечером, что Форестье был рогоносцем?
И тоном искреннего сожаления он добавил:
— Бедный малый!
Мадлена повернулась к нему спиной, не удостоив его ответом, потом, с минуту помолчав, сказала:
— Во вторник у нас будут гости: госпожа Ларош-Матье приедет обедать с виконтессой де Персемюр. Пригласи, пожалуйста, Риваля и Норбера де Варенна. Я буду завтра у госпожи Вальтер и у госпожи де Марель. Может быть, приедет также госпожа Рисолен.
С некоторого времени она создавала себе связи в обществе, пользуясь политическим влиянием мужа, чтобы тем или иным способом привлечь в свой дом жен сенаторов и депутатов, нуждавшихся в поддержке «Vie Francaise».
Дю Ру а ответил:
— Отлично, я беру на себя пригласить Риваля и Норбера.
Он потирал руки от удовольствия: он нашел хорошее средство, чтобы изводить жену и удовлетворять ту глухую злобу, ту смутную и грызущую ревность, которая зародилась в нем во время прогулки по Булонскому лесу. Отныне, говоря о Форестье, он решил всегда прибавлять к его имени эпитет «рогоносец». Он чувствовал, что в конце концов это должно взбесить Мадлену. В продолжение вечера он нашел случай раз десять упомянуть с добродушной иронией об этом «рогоносце Форестье».
Он уже не сердился на покойного, он мстил за него.
Жена притворялась, что не слышит, и сидела против него улыбающаяся и равнодушная.
На следующий день, зная, что Мадлена собирается ехать приглашать г-жу Вальтер, он решил опередить ее и отправиться самому, с тем, чтобы застать жену патрона одну и убедиться, действительно ли она увлечена им. Это забавляло его и льстило ему. К тому же… почему бы и нет… если это возможно…
Он явился на бульвар Мальзерб к двум часам. Его провели в гостиную. Он стал ждать.
Вошла г-жа Вальтер, протягивая ему руку с радостной поспешностью.
— Какой добрый ветер вас занес?
— Не ветер, а желание вас видеть. Какая-то сила повлекла меня к вам, не знаю почему, — мне, собственно, нечего сказать вам. Я пришел, я здесь. Надеюсь, что вы простите мне этот ранний визит и откровенность моего объяснения?
Он сказал все это галантным и шутливым тоном, с улыбкой на губах, но с ноткой серьезности в голосе.
Она казалась удивленной, слегка покраснела и ответила, запинаясь:
— Но… право… Я не понимаю… Вы меня удивили…
Он прибавил:
— Это объяснение в любви веселым тоном, — чтобы вас не испугать.
Они сели рядом. Она приняла все в шутку.
— Так, значит, это объяснение… серьезно?
— Разумеется! Уже давно я хотел вам признаться, очень давно… Но я не смел… Я столько слышал о вашей суровости, о вашей строгости…
Она овладела собой и спросила:
— Почему вы выбрали именно сегодняшний день?
— Не знаю. — Потом, понизив голос, прибавил: — Вернее, потому, что со вчерашнего дня я не перестаю думать о вас.
Она пробормотала, внезапно побледнев:
— Полно дурачиться, поговорим о чем-нибудь другом.
Но он упал перед ней на колени так неожиданно, что она испугалась. Она хотела встать, но он удержал ее силою, обняв за талию обеими руками и говоря страстным голосом:
— Да, это правда, я вас люблю, люблю безумно, люблю давно. Не отвечайте мне. Что же делать, я сумасшедший! я вас люблю! О! Если бы вы знали, как я вас люблю!
Она задыхалась, старалась что-то сказать и не могла выговорить ни одного слова. Она отталкивала его обеими руками, ухватившись за его волосы, чтобы отклонить его губы, приближавшиеся к ее губам, и быстрым движением поворачивала голову то вправо, то влево, закрыв глаза, чтобы не видеть его.
Он через платье касался ее тела, гладил, обнимая ее, и она теряла силы от этих грубых, чувственных прикосновений. Внезапно он поднялся и хотел заключить ее в свои объятия, но, получив на секунду свободу, она рванулась, выскользнула и стала убегать от него, от кресла к креслу.
Такая погоня показалась ему смешной, и он упал в кресло, закрыв лицо руками, притворяясь, что судорожно рыдает.
Потом встал, крикнул: «Прощайте, прощайте!» и исчез. В передней он спокойно отыскал свою трость, вышел на улицу, подумав: «Черт возьми! Кажется, готово», и зашел на телеграф, чтобы послать Клотильде телеграмму я назначить ей свидание ни следующий день.
