Вернувшись домой в обычное время, он спросил жену:
— Ну, что, все приглашенные тобою будут к обеду?
Она ответила:
— Да, только госпожа Вальтер не знает, будет ли она свободна, колеблется; она говорила мне о чем-то — об обязанностях, о совести, вообще имела забавный вид. Думаю все же, что она придет.
Он пожал плечами:
— Ну, конечно, придет.
Однако в глубине души он не был в этом уверен и беспокоился до самого дня обеда.
Утром в этот день Мадлена получила от г-жи Вальтер записку: «С большим трудом мне удалось освободиться, и я буду у вас. Но мой муж не сможет меня сопровождать».
Дю Руа подумал: «Я отлично сделал, что не был больше у нее. Теперь она успокоилась. Нужно действовать исподволь».
Однако он ожидал ее появления с легким беспокойством. Она вошла с очень спокойным, несколько холодным и высокомерным выражением лица. Он принял очень почтительный, очень робкий и очень покорный вид.
Г-жи Ларош-Матье и Рисолен явились в сопровождении своих мужей. Виконтесса де Персемюр рассказывала о высшем свете. Г-жа де Марель была восхитительна в оригинальном испанском туалете, желтом с черным, превосходно облегавшем ее тонкую талию, высокую грудь и полные руки и придававшем энергичное выражение ее маленькой птичьей головке.
Дю Руа сидел по правую руку от г-жи Вальтер и в продолжение всего обеда говорил только о серьезных вещах, с преувеличенной почтительностью. От времени до времени он посматривал на Клотильду. «Конечно, она красивее и свежее» — думал он. Потом его взгляд останавливался на жене, которую он тоже находил недурной, хотя и продолжал хранить против нее затаенное, упорное и злобное раздражение.
Но жена патрона возбуждала его трудностью победы и новизной, всегда так привлекающей мужчин.
Она рано собралась домой.
— Я вас провожу, — сказал он.
Она отказалась. Он настаивал:
— Почему вы не хотите? Вы меня жестоко оскорбляете. Не заставляйте меня думать, что вы меня еще не простили. Вы видите, как я спокоен.
Она ответила:
— Вам неудобно оставлять ваших гостей.
Он улыбнулся:
— Пустяки! Я отлучусь всего на двадцать минут. Никто и не заметит. Ваш отказ обидит меня до глубины души.
Она прошептала:
— Ну, хорошо, я согласна.
Но, как только они очутились в карете, он схватил ее руку и стал страстно целовать.
— Я люблю вас, люблю вас. Позвольте мне это сказать. Я не прикоснусь к вам. Я только хочу повторять вам, что люблю вас.
Она пробормотала:
— О… После того, что вы мне обещали… Это дурно, очень дурно…
Он притворился, что с трудом владеет собой, затем продолжал сдержанно:
— Вы видите, как я владею собою. И в то же время… Но позвольте мне, по крайней мере, вам сказать… Я люблю вас… Позвольте повторять вам это каждый день… Да, позвольте приходить к вам на пять минут и на коленях перед вами, у ваших ног, произносить эти три слова, глядя на ваше обожаемое лицо.
Не отнимая у него руки, она ответила, тяжело дыша:
— Нет, я не могу, я не хочу этого… Подумайте, что будут говорить, что подумает моя прислуга, мои дочери… Нет, нет, это невозможно.
Он продолжал:
— Я не могу больше жить, не видя вас. Пусть это будет у вас или где-нибудь в другом месте, но я должен вас видеть каждый день, хотя бы на минуту, я должен прикасаться к вашей руке, дышать одним воздухом с вами, любоваться очертаниями вашего тела, вашими прекрасными большими глазами, которые сводят меня с ума.
Она слушала, вся трепеща, эту банальную музыку любви и бормотала:
— Нет, нет, это невозможно. Замолчите!
Он говорил ей совсем тихо, на ухо, понимая, что эту простодушную женщину надо брать постепенно, что надо вынудить ее согласиться на свидание — сначала в том месте, где захочет она, а потом уже, где захочет он.
— Послушайте… Это необходимо… Я вас увижу… Я буду вас ждать у дверей вашего дома, как нищий… Если вы не выйдете, я подымусь к вам… Но я
