последовать примеру прежнего и послать в Танжер войска, как раньше была послана армия в Тунис, — из любви к симметрии, потому же, почему ставят на камин две вазы, а не одну, он прибавил: «И в самом деле, Африка служит для Франции камином, милостивые государи, — камином, в котором сгорают наши лучшие дрова, — камином с сильной тягой, который разжигается банковыми билетами.
Вы позволили себе художественный каприз и украсили левый угол этого камина дорого стоящей тунисской безделушкой, — вот увидите, что г-н Марро захочет уподобиться своему предшественнику и украсить правый угол безделушкой мароккской».
Эта речь, произведя сенсацию, послужила Дю Руа темой для десятка статей об алжирской колонии, для той самой серии статей, которая прервалась после его первого выступления в газете, и он энергично поддерживал в них идею военной экспедиции, хотя и был убежден, что она не осуществится. Он задел патриотическую струнку и бомбардировал Испанию целым арсеналом презрительных выражений, обычно употребляемых против любого народа, интересы которого идут вразрез с нашими.
«Vie Francaise» сделалась влиятельным органом благодаря своим всем известным связям с правительством. Она сообщала политические новости раньше всех остальных, самых серьезных газет, между строк намекала на намерения дружественных ей министров, и все парижские и провинциальные газеты черпали из нее сведения. Ее цитировали, ее боялись, ее начинали уважать. Теперь это был уже не подозрительный орган шайки политических аферистов, а признанный орган кабинета. Ларош-Матье был душою газеты, Дю Руа — его рупором. Старик Вальтер, бессловесный депутат и изворотливый издатель, владел искусством стушевываться, а сам, как говорили, делал втихомолку грандиозные дела с мароккскими рудниками.
Салон Мадлены сделался влиятельным центром, где собиралось каждую неделю несколько членов кабинета. Даже президент совета два раза обедал у нее; а жены государственных людей, не решавшиеся прежде переступать ее порога, хвастались теперь ее дружбой и посещали ее чаще, чем она их.
Министр иностранных дел распоряжался у него в доме, как хозяин. Он приходил в любое время, приносил телеграммы, сведения, справки, которые диктовал то мужу, то жене, точно они были его секретарями.
Когда Дю Руа после ухода министра оставался наедине с Мадленой, он возмущался поведением этого посредственного выскочки. В голосе его слышалась угроза, а в словах язвительные насмешки.
Но она презрительно пожимала плечами, повторяя:
— Добейся того же, чего добился он. Сделайся министром — и тогда важничай. А пока что лучше помолчи.
Он закручивал усы, посматривая на нее сбоку:
— Еще неизвестно, на что я способен, — говорил он: — быть может в один прекрасный день это обнаружится.
Она отвечала философски:
— Поживем — увидим.
В день возобновления заседаний палаты депутатов молодая женщина еще с утра, в постели, дала мужу тысячу наставлений. Он одевался, собираясь пойти завтракать к Ларош-Матье, чтобы получить от него еще до заседания инструкции для завтрашней передовицы в «Vie Francaise», в которой должна была заключаться официозная декларация истинных намерений кабинета.
Мадлена говорила:
— Главное, не забудь спросить, послан ли генерал Белонкль в Оран, как это предполагалось. Это может иметь огромное значение.
Жорж раздраженно ответил:
— Я не хуже тебя знаю, что мне делать. Оставь меня в покое со своими бесконечными наставлениями.
Она спокойно возразила:
— Мой милый, когда ты идешь к министру, ты постоянно забываешь половину поручений, которые я тебе даю.
Он проворчал:
— В конце концов, мне надоел твой министр! Какой-то болван!
Она хладнокровно ответила:
— Он столько же мой министр, сколько и твой. Тебе он полезнее, чем мне.
Он слегка обернулся к ней и произнес с усмешкой:
— Извини, за мной он не ухаживает.
Она медленно ответила:
— И за мной тоже: но через его посредство мы создаем себе положение.
Он немного помолчал, потом заметил:
— Если бы мне надо было сделать выбор между твоими поклонниками, я уж скорее отдал бы предпочтение этому старому кретину де Водреку. Кстати, что с ним случилось? Я его не видел уже с неделю.
Она ответила равнодушно:
— Он болен; он мне писал, что приступ подагры приковал его к постели. Тебе бы следовало съездить узнать о его здоровье. Ты знаешь, как он тебя
