Тогда она сказала сурово:
— Вы с ума сошли, Милый друг!
Он продолжал:
— Да, я сумасшедший, я это знаю. Разве я смею признаваться в этом, — я, женатый человек, вам, молодой девушке? Я больше, чем сумасшедший, я преступник, низкий преступник. У меня нет никакой надежды, и от этой мысли я теряю рассудок. И, когда при мне говорят, что вы выйдете замуж, на меня нападает такая безумная ярость, что я готов кого-нибудь убить. Вы должны простить меня, Сюзанна.
Он замолчал. Рыбы, которым они больше не бросали хлеба, замерли неподвижно, выстроившись почти в прямую линию, как английские солдаты, и смотрели на склоненные лица этих двух людей, переставших ими заниматься.
Молодая девушка ответила полупечальным, полувеселым тоном:
— Жаль, что вы женаты. Что делать? Этому не поможешь. Дело кончено!
Он стремительно повернулся к ней и спросил, почти касаясь своим лицом ее лица:
— Если бы я был свободен, вы вышли бы за меня замуж?
Она ответила искренно:
— Да, Милый друг, я вышла бы за вас замуж; вы мне нравитесь больше всех.
Он поднялся и прошептал:
— Благодарю… благодарю вас… Я умоляю вас, не давайте никому слова. Подождите еще немного. Я умоляю вас! Обещаете ли вы мне это?
Слегка смущенная, не понимая его намерений, она ответила:
— Да, обещаю.
Дю Руа бросил в воду весь кусок хлеба, который был у него в руке, и убежал, не простившись, словно окончательно потеряв голову.
Все рыбы жадно набросились на этот кусок мякиша, не смятый пальцами и потому плававший на поверхности воды, и стали рвать его на части своими прожорливыми ртами. Они утащили его на другой конец бассейна, волновались и кружились под ним, образовав как бы подвижную гроздь, живой вертящийся цветок, брошенный венчиком в воду.
Сюзанна, удивленная, встревоженная, поднялась и медленно пошла назад. Журналиста уже не было.
Он вернулся домой, очень спокойный, и спросил Мадлену, которая писала письма:
— Ты пойдешь в пятницу обедать к Вальтерам? Я иду.
Она неуверенно ответила:
— Нет. Мне немного нездоровится. Я лучше останусь дома.
Он сказал:
— Как хочешь. Никто тебя не заставляет.
Он снова взял шляпу и сейчас же ушел.
Он давно наблюдал за нею, выслеживал ее, знал каждый ее шаг. Долгожданный час, наконец, настал. Он понял, что означал ее тон, когда она сказала: «Я лучше останусь дома».
В течение следующих нескольких дней он был с нею любезен. Он даже казался веселым, что в последнее время не было ему свойственно.
Она заметила:
— Ты опять становишься милым.
В пятницу он оделся рано, так как ему, по его словам, надо было до визита к патрону зайти еще в несколько мест. Около шести часов он поцеловал жену и отправился на площадь Нотр-Дам-де-Лорет, где нанял экипаж. Он сказал кучеру:
— Вы остановитесь против дома № 17 на улице Фонтен и будете стоять там, пока я не прикажу вам ехать дальше. Потом отвезете меня в ресторан «Coq-Faisan»[48] на улице Лафайет.
Карета медленно тронулась, и Дю Руа опустил занавески. Он остановился против своего подъезда и не спускал глаз с дверей. После десятиминутного ожидания он увидел, как из дома вышла Мадлена и направилась к внешним бульварам. Как только она отошла на значительное расстояние, он высунул голову в окно и крикнул:
— Поезжайте.
Экипаж двинулся в путь и привез его к известному в этом квартале солидному ресторану, называвшемуся «Coq-Faisan». Жорж вошел в общий зал и сел обедать: он ел, не спеша, и от времени до времени смотрел на часы. В половине восьмого, выпив кофе и две рюмки коньяку, медленно выкурив хорошую сигару, он вышел, подозвал другой экипаж, проезжавший мимо порожняком, и велел ехать на улицу Ларошфуко.
Он указал кучеру, где остановиться, и, ни о чем не спрашивая привратника, поднялся на четвертый этаж. Когда горничная открыла ему дверь, он спросил:
— Дома господин Гибер де Лорм?
