Губернатор задумался.
— В конце концов, как и следовало ожидать, пустяки! Слава Богу, я очень рад, что пустяки! все хорошо, что хорошо кончается. Эта бедная Леневская так волновалась… А баронесса смешна! Плачет, а смешна!.. Mathieu, вы как находите? Смешна ведь? А?
— Смешнее, ваше превосходительство, невозможно. Вошедший дежурный чиновник подал пакет.
— От Софьи Игнатьевны Леневской.
Начальник прочел довольно длинное письмо, держа в левой руке приложенные документы.
— Тигульский велит им немедленно ехать за границу, в Вену, к Крафт-Эбингу какому-то… А хоть к самому Папе Римскому, только бы с рук долой!.. Да-да-да! Софья Игнатьевна просит о паспортах. Вы, Матвей Ильич, распорядитесь там… заезжайте к ней…
— Слушаю, ваше превосходительство. Смею спросить: едут госпожа Лусьева и баронесса Ландио?
— Нет, баронесса совсем расхворалась. Софья Игнатьевна берет для госпожи Лусьевои компаньонку… какую-то госпожу Вурм. А эту бумажку, милейший мой, приобщите к делу. Да-да-да!
Медицинское свидетельство, выданное Марье Ивановне Лусьевой доктором Либесвортом, гласило, что госпожа Лусьева — пациентка его — в течение пяти лет, вследствие хронической женской болезни, страдает истерическим невропсихозом, выражающимся периодически, по преимуществу в менструальные сроки, припадками быстротечного бреда, с наклонностью со временем перейти в paranoia sexualis persecutoria. (Мания сексуального преследования (лат.).
— Как? — воскликнул начальник, округляя веселые глаза.
— Paranoia sexualis persecutoria.
— А это какой зверь и чем его кормят?
— Не могу знать.
— Ох уж эти психиатры! Точно египетскими иероглифами пишут… Во всяком случае, документ ценный. Софья Игнатьевна обещала доставить такой же от доктора Тигульского. А затем — пусть едут на все четыре стороны… Как в газетах пишут — инцидент исчерпан!.. До свидания!..
— Тигрий Львович, Тигрий Львович! — догонял полицеймейстера Матьё Прекрасный. — Вы что же такой пасмурный?
— Не люблю-с чувствовать себя в тупике и не понимать-с.
— Но дело ясно как день: сумасшедшая!.. Неужели вы еще сомневаетесь?
— Нет-с, не сомневаюсь. Как же я смею сомневаться, коль скоро два документа!.. А только — воля ваша: тут есть что-то и кроме сумасшествия… Нечисто! Чует мой полицейский нос…
— Позвольте! Но если за Лусьеву ручается сама Софья Игнатьевна?
— То-то вот, что Софья Игнатьевна! В ней вся препона. Кабы не Софья Игнатьевна, я бы никаким докторам не поверил… Не врут-с сумасшедшие так убедительно! не врут-с! И вот помяните мое слово: я еще раз говорю вам: нечисто!
— Paranoia sexualis persecutoria!
— Да это что же? Это уже последнее дело говорить такими ехидными словами!.. Для ихнего брата, ученого, она, может быть, и чрезвычайно какая большая штука, эта бисова паранойя, а ежели, человек состоит на полицейской службе, ему один черт — что паранойя, что наша, российская матушка- ерунда.
— Так что же, наконец? — возразил Матьё Прекрасный. — Еще не поздно. Если вас грызут подозрения, можно настоять…
Полицеймейстер замахнул руками.
— Что вы? Разве я к тому? Заявления свои госпожа эта безумная взяла обратно, документы оправдательные налицо. Сбыли сокровище с рук, и слава Богу! Кума с воза — куму легче! Что я за вчинатель такой?
— В подобных делах надо действовать наверняка-с, а не то — оступишься, да репутацию вывихнешь, что потом и не вправить! Вы вспомните, что эта госпожа Лусьева про связи своих хозяек с полицией рассказывала. Тут и сам не заметишь, как глотнет тебя какой-нибудь кит этакий хуже, чем Иону- пророка. Да — что Иона! Он, когда кит его выплевал, человеком остался и опять в пророки был определен, а из нашего брата во чреве китовом что выйдет, даже неудобно назвать-с. Нет, уж где полицейскому чину благородным негодованием пылать и проявлять инициативы к изысканию общественных язв. Делай, что велят, иди, куда пошлют, а впрочем — своя рубашка к телу ближе-с. И в полиции-то служить — не велик сахар. В полицию человека нужда загоняет; когда больше деваться некуда, а плоть немощна — привык сыто есть, сладко пить, мягко спать. А уж если ухитрился сломать себе ногу даже на полицейской службе, — значит, тебе крышка. Дело кончено: заказывай гроб, ложись да помирай. Все твои житейские карьеры, стало быть, свершились, и никому под луной ты более не надобен, и не найдется ни одного такого доброго идиота, чтобы дал тебе труд и хлебом кормить тебя согласился… Нет, батенька! Не так устроена мать-полиция, чтобы в недрах своих междоусобной полемикой заниматься. Только в том и секрет бытия нашего, что — держись друг за дружку и соседу мирволь и потрафляй.
— К тому же, — заметил Матьё Прекрасный, — даже и в нашем городе, вы оказались бы на очень неблагодарной почве. Софья Игнатьевна
