Но продемонстрировать – нет.
Я, конечно, виноват.
Я сам не пойму себя.
Когда я слышу вокруг пафос, я говорю иронично.
Слышу вокруг иронию – говорю высокопарно.
Когда вокруг грустно – говорю смешно.
Слышу: «Бог! Бог!»
Говорю: «Бога нет».
Слышу: «Бога нет».
Говорю: «Есть».
Бьёт сильный – болею за слабого.
Когда мне кричат: «Давай! Давай!» – шепчу: «Сам давай…»
А что делать?
Тупо присоединяться?!
Наш народ такой.
Ну, если у людей ничего нет.
Что они могут для тебя сделать?
Как отблагодарить за талант, за всё?
Ну, выпей.
Ну, съешь.
Я стал полнеть.
И вот я пишу, почему я стал полнеть.
Не в силах отказать, когда приглашают, любя.
Кто-то станет алкоголиком, кто-то – толстяком.
Сидим над столом, над жареным, варёным, пареным, маринованным. Ждём тоста.
Монотонно, как муэдзин, кричит тамада.
Криком шутит именинник.
Матом шутит эмигрант.
Перебивая всех, вспоминает лекарства гипертоник.
С криком «дайте же, наконец, сказать!» замолкает навсегда гость из Саратова.
С трудом устанавливает тишину и не может ничего сообщить чей-то отец.
«А теперь за женщин стоя», – одиноко торчит приятель жены.
По второму кругу всех целует рот в рот милый скульптор с мозолистыми руками и мягким ртом.
Не ответить на поцелуй – обидеть мужчину.
Завидую женщинам – им целуют руки.
А тут – рот в рот и никуда больше.
Спасаешься чесноком, керосином, луком, кашлем.
Нет, не помогает: отрыжка – в отрыжку, рот – в рот, зуб – в зуб.
Не найдёшь отверстие – расцарапают лицо бородой.
От усилий вызвать улыбку болит лицо.
А иначе: «Почему вы такой грустный?»
– Да не грустный, весёлый я.
На вопрос: «Почему весёлый?» – уже не отвечает.
Чтоб оправдать молчание, сидит с набитым ртом, чтоб не обидеть шутящего отсутствием хохота, жуёт.
От проглоченного невысказанного растут щёки и живот.
Одышка.
«А ты-то что хохочешь?» – щипок жене между ягодицей и ногой.
Плач.
Скандал.
