Пирс стоял, уставившись на нее и сжав губы, словно правда — это пилюля, которую он не сбирается глотать. Он хотел отмахнуться от ее слов, от слов жалкого подменыша, она это видела, но, кроме того, она видела, как в его голове с болезненной ясностью начали складываться воедино сотни мелких деталей.
Много лет весь Элчестер держал перед ним льстивое зеркало, в которое Пирс смотрелся не отрываясь. Человек, наделенный талантом, настоящий гражданин, авторитет для всех, идеальный отец и муж. Теперь Триста поставила перед ним совсем другое зеркало, в котором отражался образ, доселе ему неизвестный. Однако надо отдать ему должное, он не стал отворачиваться. Он сделал две попытки заговорить, перед тем как наконец облек свои мысли в слова.
— Мне сказали, что ты…
— И мистер Грейс верил в то, что говорил, — перебила его Триста. — Но он ошибался.
— Я не знал… — Пирс провел пальцами по волосам. — Я думал только о своей дочери. Казалось… казалось, это единственный путь к ее спасению. Это все, о чем я думал, — защитить свою маленькую девочку.
Это было не совсем извинение. Какие извинения мог приносить Пирс опасному существу, сидевшему на его подоконнике? Но близко к тому. Может, он предполагал, что от этого Триста проникнется сочувствием. Но вместо этого его слова задели ее за живое. Ее охватила не только ярость, но целый вихрь чувств: злость, сожаление, досада и боль. В ее разуме восстало ее второе я, которому Триста завидовала и которое презирала. Трисс, которую холят и лелеют. Трисс с ее нервными приступами, окруженная удушающей заботой.
— Я знаю. — Эти слова вырвались у нее против воли. — Она ваше бесценное сокровище. Вот почему вам хочется ее похоронить.
— Что? — Пирс покраснел по самую шею. — Что ты несешь?
— Вы и ваша жена, — резко ответила Триста, — заживо хороните Трисс уже много лет. Она несчастна. У нее нет друзей. Она почти никогда не бывает на улице и никогда не пытается попробовать что-то новое или сложное. У нее внутренности сводит от скуки, и это отравляет ее существование.
— Как ты смеешь! — Несмотря на шок, в котором пребывал Пирс, для него это был явно слишком жестокий удар. — Моя дочь нуждается в особом уходе! Если бы ты только знала, сколько страданий пережили я и моя жена… Тереза больна!
— Трисс больна, потому что вам с женой нужно, чтобы она была больна! — отрезала Триста. — Если не считать Пен, вся ваша семья больна! Вы все не в порядке с тех пор, как умер Себастиан.
Она нарушила табу и произнесла священное имя. Воцарилось потрясенное молчание. Пирс, кажется, с трудом дышал. Триста знала, что ее слова грубы, но в них был горький привкус правды. Их следовало произнести, и другого способа не было.
— Себастиан умер, — продолжила Триста, уже слишком поздно было останавливаться. — Предполагалось, что вы глава семьи и все контролируете. Но он умер, и вы ничего не могли с этим поделать. Вы пытались. Заключили сделку с Архитектором, но стало еще хуже.
Пирсу нечего было ответить. Письма от страдающего Себастиана лежали в соседней комнате.
— Думаю, вы пытались как-то компенсировать это. — Триста проникала в семейную рану еще глубже и знала это. — Может, вы пообещали себе, что защитите остальных детей от любой опасности. Но вы не могли этого сделать в отсутствие опасности. Вот почему Трисс должна была болеть, серьезно болеть, — чтобы вы спасали ее снова и снова. Я знаю, вы не этого хотели, вы думали, что просто ее защищаете. Но на самом деле все это время вы учили ее быть больной. Я знаю, я все это помню. Я помню, как мне все время твердили: «Ты не можешь, даже не пытайся, ты заболеешь». И я помню, как боялась, когда мои родители сердились и становились со мной холодны, если вдруг я проявляла симпатию к кому-то еще, кроме них, или мечтала о чем-то за пределами дома. — Тристе пришлось замолчать на секунду. Это были не ее воспоминания, но они ранили, как собственные. — Если Трисс хочет любви, подарков, доброты, она может получить все это благодаря болезни. Она может иметь все, что пожелает… пока она не хочет ни с кем дружить, ходить в школу, выходить из дома или выздоравливать. Разумеется, она не может выздороветь, ведь в глубине души она очень боится, что тогда мамочка и папочка разлюбят ее.
— Трисс не могла так думать! — в ужасе воскликнул Пирс. — Она знает, что мы ее любим!
— Правда? — Тристе стало больно при виде того, как побелел ее не-отец. — Или в своей голове вы любите шестилетнюю Трисс, которая никогда не вырастает, никогда не смотрит на вас другими глазами и всегда в вас нуждается? Она ненастоящая. Ваша настоящая дочь тратит жизнь на то, чтобы притворяться ею. Это жуткая игра, в которую ей приходится играть, чтобы не утратить вашу любовь. «Вашей Трисс» больше нет. Есть девочка, которая все время притворяется, пытается поверить в собственную ложь и мучает Пен из-за того, что сама она несчастна и завидует ей. Она испорченная, злая и лживая, и вы должны пообещать мне, что если я ее спасу и верну домой, вы все равно будете ее любить, любить такую, какая она есть на самом деле.
Прошло несколько секунд, пока Пирс осознал смысл ее слов. Потом он беззвучно повторил слово «спасу».
— Ты… намерена спасти ее. — Его голос прозвучал невыразительно, как будто он не осмеливался придать ему ни капли надежды.
— Если смогу, — ответила Триста.
Пирс был совершенно ошеломлен.
— Значит… ты знаешь, где она? — На его лице мелькнула мучительная надежда. — Где? Скажи мне! Она в порядке?
— Я не знаю, где она, пока не знаю. Она жива или, во всяком случае, была жива прошлой ночью.
