молодые люди, смогли начать жизнь заново. Так что управлять приютом буду я.
Он скалится, пытаясь успокоить нас улыбкой, но получается плохо. Малыш Кидлат дрожит и прижимается ко мне. Сестра Маргарита колеблется, не зная, что делать, потом понуро отступает. Вид у нее такой, будто она только что проиграла ожесточенную схватку. Обойдя подводу, монахиня обнимает каждого из нас.
– Вы должны быть на месте к закату. Я бывала на Короне. Люди там дружелюбные. Надеюсь, вы будете счастливы.
Всматриваюсь в ее лицо – похоже, она не кривит душой. Может, мы и впрямь будем счастливы, даже без наших родных. Нана как-то рассказывала историю о городе, которым управляют дети. Они не старели, оставались вечно юными, и всем было весело.
За эту надежду я и цепляюсь.
– Ну так давайте поспешим, – говорит мистер Замора.
Сестра Маргарита провожает нас взглядом. Одной рукой она держится за плечо доктора Томаса. Оба как будто застыли на месте. Мы сворачиваем за угол, и ее фигурка, не больше моей руки, похожа на одетую в черное куклу. Позади остаются дома, больница и церковь. На выезде из городка мы проезжаем под новым знаком, установленным над дорогой между двух столбов:
КУЛИОН. КОЛОНИЯ ДЛЯ ПРОКАЖЕННЫХ
ЗОНА ОГРАНИЧЕННОГО ДОСТУПА
Мистер Замора указывает на знак шляпой, демонстративно выдыхает и глубоко вдыхает.
– Свобода, дети! Дальше – чистый воздух.
Побег
Останавливаемся, только если кому-то надо по нужде. Настроение безрадостное, повозка покачивается, и меня начинает подташнивать. Изо всех сил стараюсь держать неприятное ощущение в себе, как научилась делать со слезами. Все молчат, никто не разговаривает. Пытаюсь перехватить взгляд Теклы, девочки, которая сидит напротив, но она сложила руки на груди и только хмурится. Кидлат спит у меня на колене. Я не хочу его будить и замираю, что не так уж и трудно с моей практикой наблюдения за бабочками.
Мистер Замора сидит, скрестив свои паучьи ноги и бережно обхватив руками стеклянный ящик. Белая соломенная шляпа закрывает его лицо от солнца. Вскоре он уже громко похрапывает, и с этим ничего не поделаешь, остается только смотреть на деревья вдоль дороги.
Дорога, по которой мы едем, хорошо накатана, вот только кем? Я еще не встречала человека, который приехал бы в наш город с этой стороны острова или уехал из него по этой дороге. С обеих сторон нас окружает густой лес из бамбука и древовидных папоротников. Каждый раз, когда мистер Замора выдает особенно громкий храп, с деревьев срываются стайки зеленых пташек.
Дорога разделяется надвое, и та, по которой едем мы, понемногу сужается, и вот уже листья метут по волосам. Куда ни глянь, повсюду в зелени крон мелькают цветы гумамелы, напоминающие мне рассказ наны о домике в долине и юноше, у которого ее забрали. Мой ама. Может быть, теперь, когда всех Тронутых собирают на Кулионе, его пришлют к ней. Может быть, мои ама и нана снова обретут друг друга. За весь день эта мысль – самая счастливая.
Проезжаем заброшенную манговую рощу. От приторно-сладкого запаха текут слюнки. Судя по всему, за рощей не ухаживают давно. Манговые деревья спутались ветвями, прогнувшимися под тяжестью плодов. Дату, наклонившись, срывает один, но кожура лопается у него в руках, и я смеюсь вместе со всеми. Он переворачивает манго, и мы видим черную, кишащую мухами мякоть. Никто больше не смеется, а Дату бросает гнилой плод подальше от дороги и сидит, глядя на вытянутые грязные руки так настороженно, словно они могут вцепиться ему в лицо.
Уже на выезде из манговой рощи Текла вдруг вскрикивает и вытягивает руку, указывая на что-то:
– Змея! Змея!
Я оборачиваюсь, а сердце глухо стучит в ребра. Никакой змеи нет – просто с ветки свесился побег изумрудной лозы, – но напуганные криком мулы шарахаются в сторону, и подвода наклоняется. Я хватаюсь за бортик, возница натягивает поводья, а с переднего сиденья доносится грохот.
Стеклянный ящик падает на землю и разбивается на сотню осколков. Еще два бурых ящика наклонились, и крышки с дырочками сдвигаются. Мистер Замора хватает ближайший, но делает это неловко и только сбивает крышку.
Воздух вдруг наполняется крыльями.
Целая стайка бабочек – пурпурных, желтых и зеленых – устремляется вверх, сияя и мерцая, как брошенный разноцветный платок. Рот от изумления открывается сам собой, пыль щекочет горло и ложится на язык, а мистер Замора в бешенстве топает ногами.
– Ловите их! Ловите! – ревет он, и его тонкое горло раздувается, как лягушка-бык. Никто, однако, не обращает внимания на его вопли. Мы видим только бабочек, а я думаю о нане. Их здесь, наверно, пара дюжин, и все они, словно одно тело, одно пламя или пепел от пламени, стремятся к манговой роще. И, словно зола, рассыпаются, спасаясь от хватающей их длинной, тонкой руки.
– Нет! – кричу я, но уже поздно. Одна из беглянок, крупная, с фиолетовыми крыльями, вырвана из воздушного потока, и все ее краски внезапно, будто в темной клетке, меркнут в руке мистера Заморы. Остальные ускользают. Я пытаюсь уследить за ними, но, как и в случае со звездами, они не стоят на месте, постоянно движутся, и ухватить их невозможно.
Чувство такое, будто кто-то снова запустил часы. Бабочки исчезают, и мы, не сговариваясь, разом выдыхаем. Мистер Замора подносит руку к глазу и,
