дети по-прежнему держат строй, словно бабочки мистера Заморы, аккуратные и неприступные. Наконец Дату делает шаг вперед и протягивает руку самому высокому мальчику из приютских:
– Я – Дату.
Тот морщится и молча проходит мимо. Остальные следуют за ним и с достоинством, будто на тронах, рассаживаются вокруг костра и Луко на колодах. Нам места не остается. Дату опускает руку.
– Эй, – говорит он, – я всего лишь предлагал познакомиться.
Приютские отвечают молчанием.
Луко вскидывает кустистую бровь.
– По-моему, Сэн, он к тебе обращается.
Сэн презрительно фыркает:
– Не хочу подхватить.
– Подхватить что? – спрашивает повар.
– Гнилую заразу. – Сэн поеживается. – Они с того острова. Они – грязные.
В животе у меня все переворачивается. Похоже, добра от них ждать не приходится. Сэн говорит, как мистер Замора. Я слышу, как скрипит стул на крыльце.
Луко дает мальчишке легкий подзатыльник.
– Они здесь потому, что у них этого нет.
– Осторожность лишней никогда не бывает, – подает голос мистер Замора. Его тонкие пальцы теребят рукава.
– Чепуха, – говорит Луко и, поймав сердитый взгляд, извиняющимся тоном добавляет: – Не сочтите за неуважение, но это ж не то, что простуду схватить.
– К тому же мы только что помылись, – сообщает Дату, и все приютские поворачиваются и смотрят на него. – Сестра Тереза водила нас к реке.
– Отлично, – фыркает Сэн. – Теперь и без реки остались.
– Почему? – спрашивает кто-то из приютских.
– Гнилая зараза прячется в воде. – Сэн понижает голос. И все вдруг замирает, даже листья на деревьях не шуршат, даже дрова в костре не потрескивают. – Она ждет на сохнущих камнях, ждет ничего не подозревающих жертв и… – Луко отвешивает ему еще один подзатыльник, а мистер Замора откидывается на спинку стула. Уголки его рта ползут вверх, и я понимаю, что ему это нравится.
– Чушь несешь, детей пугаешь, – обрывает мальчишку повар и, сняв с огня сковородку, делит яичницу.
Сэн смеется, но смех звучит недобро. Не думаю, что он искренне верит в то, что говорит, но и того, во что он верит, вполне достаточно, чтобы облить нас грязью. Другие приютские тоже смеются, хотя и как-то принужденно, и приступают к завтраку. Все, кроме бледной девочки. Она берет свою миску, идет к нашей сбившейся в кучку группе и ставит миску перед Кидлатом.
– Бери. – Девочка протягивает ему ложку, и он принимает ее как подарок.
Девочка возвращается к костру, берет еще одну миску и протягивает ее Дату:
– Бери.
Она ходит туда и сюда, пока каждый из нас не получает свою порцию. Приютские наблюдают за ней молча и не едят. Мы тоже не спускаем с нее глаз. Почему она каждый раз берет только по одной миске, спрашиваю себя я, а потом, присмотревшись, вижу, что правая рука у нее висит безжизненно от запястья.
Девочка ставит передо мной последнюю миску, а потом возвращается со своей, поднимает ложку и говорит:
– Последняя. Придется поделиться.
– Подхватишь, Мари! – кричит одна из приютских девочек.
– Или они заразятся от тебя, – добавляет Сэн.
– У нее этого нет, – отзывается Мари и поворачивается ко мне. Глаза у нее темно-золотистые, цвета меда. – Ведь так?
Я киваю.
– А ты не заразишься этим. – Она поднимает безвольную руку и улыбается. – Так что давай есть.
Первый день
В это, первое, утро с нами ест одна только Мари. Только она разговаривает с нами доброжелательно, хотя и другие приютские воздерживаются от грубостей после возвращения сестры Терезы.
– Подружились? – спрашивает она, и самый шумный среди них, Сэн, громко отвечает: «Да». Я замечаю, что каждый раз, когда монахиня смотрит на нас, на его лице вспыхивает любезная улыбка. Но стоит ей отвернуться, как он моментально отступает на шаг-другой.
Мистер Замора разговаривает только с приютскими, а ко мне, похоже, проникся особой неприязнью. Когда Сэн, отвечая на вопрос о родителях, говорит,
