– Моя нана говорит, что, убивая, он чувствует себя могущественным.
– Так он их убивает? – Глаза у Мари едва не вылезают на лоб. – Не ждет, пока умрут? – Я качаю головой, и она втягивает щеки. – Надеюсь, он не знает, как меня зовут.
– Почему?
– Потому что меня зовут Марипоса. Есть такая бабочка. Моя нана была испанкой. – Она морщит нос, разводит руки и свешивает язык, как будто ее убили и прикололи к стене. – Как я тебе?
Я невольно прыскаю от смеха, и в этот момент из здания выходит раскрасневшаяся сестра Тереза.
– Дети, пора на урок. Заходите.
Сегодня у нас математика. В голове складываются, вычитаются и умножаются числа, а я думаю о нане. Приятно, когда можно заниматься тем, что напоминает о ней. Сестра Тереза говорит, что у меня хорошо получается, и спрашивает, не помогу ли я одной из девочек, Сьюз. Она пересаживает ее ко мне, и Сьюз сидит, прямая как доска, не глядя на меня, а я показываю, что надо делать.
В перерыве к нам подходит Мари.
– Ты ведь знаешь, что Сэн врет? – говорит она Сьюз. – У нее этого нет. И в реке этого тоже нет. – Я чувствую, что Сьюз расслабляется.
Все то время, пока идут уроки, мистер Замора переносит ящики из спальни мальчиков в комнату сестры Терезы. Монахиня старательно делает вид, что его не существует.
– Это и есть те самые ящики с бабочками? – Мари толкает меня локтем в бок. Я киваю.
– Бедненькие, – бормочет она. – Там же темно, как в тюрьме.
За ланчем все приютские спрашивают, что в ящиках, и Дату рассказывает про бабочек, сбежавших в лесу на Кулионе. Сэн слушает с открытым ртом. Заканчивается тем, что мальчики вместе идут гонять мяч на площадке. По-моему, Сэну надоело притворяться, что мы ему противны. Другие начинают задавать нам всякие вопросы и просят рассказать о себе. К вечеру большинство приютских разговаривают с нами, как бывает в первый день в школе – осторожно, но дружелюбно. За ужином некоторые мальчики уже сидят с нашими, хотя одной ложкой никто, кроме нас с Мари, не ест.
– Почему он не ужинает? – спрашивает Мари, когда мы моем миски, и кивает в сторону мистера Заморы, сидящего у кучки бамбуковых жердей, которые пойдут на постройку его жилища. Он записывает что-то в тетрадь в кожаном переплете, а чашка с рисом и рыбой, которую принес Луко, так и стоит нетронутой.
– Боится есть одну с нами пищу. Считает нас Тронутыми, хотя его собственные врачи утверждают, что это не так.
– Тронутые?
– Так мы называем болезнь.
– У нас тоже есть это слово. Только оно означает больного на голову. Сумасшедшего.
– По-моему, мистер Замора немножко больной на голову, – говорю я.
– Почему?
Рассказываю ей о петиции, о крови у него на руках. Мари внимательно, хмуря брови, слушает.
– Бедненький, – говорит она, повторяя то же, что сказала о бабочках, и смотрит на мистера Замору. Он сидит, уставившись в никуда, и выглядит уставшим и измученным. – Представь, с такими грязными мыслями оказаться в месте, которое считаешь грязным.
– Но это же не так, – горячо возражаю я.
– Нам здесь говорят другое. На Короне многие думают так же, как Сэн. Люди боятся всего незнакомого, всего, что как-то отличается от привычного. Их пугает, например, моя рука.
Мари поднимает руку, на которую я с самого начала, поняв, что с ней что-то не так, смотрела с опаской.
– Все в порядке, – говорит она. – Можешь смотреть. – Кисть безжизненно повисает, и я вижу, что не все пальцы сформированы полностью.
– Она у меня с рождения такая, – продолжает Мари. – Из-за нее, а еще из-за моей бледной кожи родители решили, что я – проклятая. А потом люди еще всякое говорили. Некоторые в городе называли меня прокаженной… Извини, Тронутой.
– Ты поэтому так любезна со мной?
Она удивленно моргает.
– Ты хорошая, добрая. Я поняла это еще в первый вечер. Ты утешала того малыша, хотя и сама грустила.
– Это ты смотрела на нас из верхнего окна?
Мари кивает.
– Моя кровать прямо под тобой, в углу, справа.
– А ты мой автопортрет видела?
Я морщу лоб, потом вспоминаю рисунок и букву «М» на стене.
– Ну да, конечно! Он…
