двери удается добраться не споткнувшись. Жду, прислушиваюсь и, решив, что шум ушел дальше, выхожу в коридор.
Он тоже выкрашен ярко-белой краской, на которой местами, там, где руки касались сохнущей поверхности, видны следы пальцев. Раньше в больнице не было ни коридора, ни отдельных палат. Построено многое и быстро. Иду по левой стороне – двенадцатая палата, тринадцатая. Останавливаюсь возле четырнадцатой. Надо бы перевести дух, приготовиться, но лишнего времени у меня нет. Я поворачиваю ручку и вхожу.
Скупо обставленная комната: деревянный крест на стене, маленький столик со стаканом и кровать со съежившейся фигуркой под белой простыней. Дверь закрывается, и она поворачивает замотанную бинтами голову. Слышу ее голос, старческий и усталый, и все мои силы уходят на то, чтобы не расплакаться.
– Ами?
– Да, нана.
Я не подхожу близко. Что бы ни говорила сестра Маргарита, мне страшно. Нана кое-как поворачивается на бок, я вижу ее мягкие глаза над повязками и забываю про страх. Я иду к ней, наклоняюсь, тычусь носом в ее шею, и меня, с головы до ног, наполняет счастье. Сквозь горьковатый запах антисептика пробивается ее запах, землистый и сладковатый.
– Ох, Ами, – шепчет она и обнимает меня. На руках повязок нет, и кожа под тонкой больничной рубашкой гладкая и теплая. – Пришла.
– Конечно, пришла.
– С приключением.
– Ты уже слышала? – разочарованно спрашиваю я.
Она ложится.
– Кое-что. С удовольствием услышу от тебя.
Нана подтягивается вверх на узкой кровати, и я сажусь рядом с ней и начинаю рассказывать. Получается что-то в духе наших с ней историй. Я рассказываю о приюте, о сестре Терезе, о бабочкиных уроках. Нана выглядит очень усталой. Может быть, ей дают то же, что давали Росите, – лекарство, от которого чувствуешь слабость, но не чувствуешь боли. Я помню, что должна быть храброй, и стараюсь побольше говорить.
Рассказываю о письмах, о пожаре, о лодке «Лихим». О рыбине и о Кидлате. Как мы шли и спали под звездами. О встрече с Бондоком и спичках, о ковре гниющих фруктов, о змее. В этой части нана берет меня за руку. Но самое главное – я рассказываю о Мари и бабочках.
– Чудесное приключение, Ами. Оно останется с тобой навсегда.
– Да.
– Я слышу грусть?
Скоро ли Мари забудет обо мне?
– Девочка, с которой я пришла сюда… Ее забрали.
Нана поглаживает меня по руке.
– Уверена, вы еще найдете друг дружку. Сестра Маргарита послала за Бондоком. Он обещал позаботиться о тебе.
– Как Капуно?
– Капуно сейчас занят. Работает в школе, ведет уроки. Ты – настоящее сокровище, Ами. О тебе будут заботиться. Тебя будут любить. – Голос ломается, и нана отводит взгляд. – И бабочки тоже чудесные, правда? Сестра Маргарита говорит, что они разлетелись по всему Кулиону. – Она вздыхает, и я слышу свистящий звук. – Я бы тоже хотела их увидеть.
– Их так много. Может быть, даже больше, чем в твоем домике.
– Нисколько не сомневаюсь. – Нана слабо улыбается. – Твой ама любил бабочек почти так же сильно, как меня. И мы оба любили их по одной причине. Знаешь по какой?
Я задумываюсь.
– Они красивые?
Нана качает головой и морщится от боли.
– Некоторые бабочки живут один день, некоторые неделю, а некоторые месяц. Но они живут по-настоящему. И какой бы короткой ни была их жизнь, бабочки украшают мир.
Она сжимает мою руку, и мне кажется, что в ее словах о бабочках кроется какой-то другой смысл. Голос звучит печально и тихо, и я стискиваю зубы, чтобы не расплакаться.
– Я принесла твою сковородку.
– Оставь ее себе. Мне…
Не хочу, чтобы она что-то объясняла. Я слышала ее, слышала сестру Маргариту и знаю все. Наверно, я знала все еще раньше, когда прочитала письмо, которое украла для меня Мари. Знать-то знаю, но легче от этого не становится, и грудь болит не меньше, и дышать не легче.
– Ты ходишь в церковь? – спрашиваю торопливо, потому что мне нужно ее остановить, а крест – единственное, что бросается в глаза.
