нормально.
Однажды в жаркий изматывающий, почти невыносимый летний московский полдень по какой-то бытовой надобности – кажется, попросить щепоточку соли – я позвонил ей в дверь. Она явилась мне, облаченная в белый жесткий, металлической прочности бюстгальтер и огромные черные, пережимавшие, почти перерезавшие ее тесной резинкой пополам, сатиновые трусы. Вид ее подавляющей мощи был незабываем. Я замер. Она долго тяжело и мрачно смотрела на меня. Потом затворила дверь.
Между тем муж, некрупный и ласковый мужчина, нежно именовал ее Панночкой. Будучи портным, шил ей крохотные, изукрашенные якорьками и воланами, матросочки и коротенькие же плиссированные подростковые юбчонки. Он выходил на площадку, деликатно нажимал мой дверной звонок и, улыбаясь, приглашал поглядеть на Панночкины обновки. Я шел. Я был единственным зрителем этого уникального дефиле. Она выглядела, действительно, неподражаемо. Ни с чем не сравнимо. Впрочем, она была незабываема в любом виде. Муж пребывал в несказанном восторге от произведенного впечатления. Молча переносил свой очередной триумф, сглатывал слюну и делал кивок в мою сторону, как бы раскланиваясь. Потом обращался к ней с неизменным предложением:
– Пойдем, я сделаю тебе мясной укольчик.
Она оглядывалась на меня и величаво следовала в глубину их неглубокой двухкомнатной квартиры. Муж с ласковой и немного виноватой улыбкой поспешал за ней. Я тихонько и тоже умиротворенно притворял за собою дверь.
Так вот, восприняв в себя очередной «мясной укольчик», Панночка мирно засыпала. И тут начиналось. Весь дом содрогался от неистового и неостановимого храпа. Поначалу я по глупости принимался стучать в стенку и по батареям отопления. Натягивал тренировочный костюм, выскакивал на лестничную площадку и колотил ногами в ее дверь. Из нижних квартир тоже высыпали обитатели, вопрошая:
– Что случилось?
– Что случилось?
Я привыкнуть не мог. Я по-прежнему без всякого видимого эффекта колотил в их дверь. Ласковый муж, видимо, как те приближенные и благодарные ученики богатырей, был привычен, не ощущая никакого дискомфорта. Всякий раз поутру я наблюдал его бодрым и свежим, покидающим пределы своего невероятного рокочущего семейного гнезда для продолжения вполне обычной жизни и исполнения нехитрых профессиональных и социальных функций. Он был адепт. Посвященный и приближенный. Весьма даже близко приближенный. Со мной все было иначе, хотя я вовсе не походил, да и не хотел походить на врага. Да и какой я враг?! Но и на роль посвященного в своей бесполезной и беспомощной ярости не годился.
По всей вероятности, в отличие от древних и умудренных, умевших регулировать и управлять подобного рода энергиями, моя соседка, как всякий наивный природный феномен, не знала, не умела, да и не хотела учиться развивать свой дар и управлять им. Была ленива и нелюбопытна. Она просто расходовала его, не понимая ни всей исключительной ценности, ни губительности его неуправляемого исхода. Я съехал. Впоследствии до меня дошли слухи, что она неожиданно стала тончать, худеть. В результате буквально за какие-то если не дни, то недели сошла на нет. Это и было, на мой взгляд, губительным действием случайно и не по заслугам доставшейся ей неуправляемой силы, ее же саму и погубившей. А может, я не прав. Мало ли сейчас на белом свете хворей и недугов, могущих буквально за месяц свести абсолютно здорового человека в могилу. Мир тебе и с тобой, милая Панночка! Я помню тебя. А теперь вот благодаря сим строчкам небольшое количество из числа необъятного человечества тоже узнает про тебя. И, может, какой будущий ученый-академик по этим крохам в своих серьезных кропотливых исследованиях восстановит твой исчезнувший бесподобный телесно-магический феномен. Мир тебе!
Существуют и прочие отголоски древнего умения. Не столь, правда, гротесковые и невразумительные. Они вполне осмысленны. Вполне приспособлены к бытовой и практической пользе нашего меркантильного времени. Но уже полностью лишены тех древних смыслов и соответственно результатов. В выродившемся виде мы можем обнаружить их, например, в японской школе борьбы сумо. Многие, уже исполненные сугубо внешнего содержания и превратившиеся в пустой бессмысленный ритуал, детали подготовки и проведения соревнований берут начало в исконно русской сакральной традиции богатырей воинского храпа. Стремление к огромному весу, превратившееся в простое преклонение перед грубой физической силой, имеет корни в поминаемом непомерном размере и весе древнерусских воинов. Но в их случае размер был продиктован высшими и тончайшими соображениями и многовековой практикой улавливания колебаний Вселенной. Только этим и оправдывался конкретный, строго, вплоть до граммов, регулируемый особым питанием и физическими упражнениями, точный вес богатырей. Тем более что генетические свойства всякой нации и народа, да и просто отдельных личностей, отражающиеся в плотности, удельном весе плоти, диктуют, видимо, и совсем разные реально-физические параметры тел и методики похода к оперированию ими.
– У тебя дикое татарское мясо, – повторяла сестра Рената.
– Какое «дикое»? – отмахивался тот.
– Дикое и плотное. Твой кубический сантиметр равен многим русским кубометрам! – она суживала глаза, и вид ее становился пугающ.
– А твой? – пытался отшутиться Ренат.
– Неважно. Меня нет. Твой килограмм многого стоит, – и прикрывала глаза, чуть задрав подбородок к потолку.
И съезжала в свой уютный Будапешт к прагматику мужу-венгру. Там преспокойно вела домашнее хозяйство, воспитывала дочку, преподавала в
