площади. В каждой комнате обитало человек по восемь-десять. А то и поболе. Но это раньше, в прошлые времена. Теперь все опустело. Буквально обезлюдело и опустошилось даже. С недавних пор прямо у входной двери почему-то оказалась и, видимо, навечно осела гора сваленного неуничтожимого строительного мусора. Некий уже и не упоминаемый ныне, сосед когда-то начал ремонт своей комнатушки. Да вы знаете, как тогда было со строительным и тому подобным материалом. Хлеб иногда пропадал напрочь, не то что всякие там гвозди, доски, дранка, краска, цемент. Знакомства надо иметь. То есть прежде, чем влезать во всякое такое полуграндиозное предприятие, знакомствами бы следовало обзавестись. До чего же легкомыслен и порой беззаботен наш люд! Цемент достал, гвозди достал, а досок не оказалось. Не оказалось, и все тут. Хоть волком вой! И застыло все на годы. Потом, когда времена переменились, другой не менее злополучный сосед, сменивший злополучного первого, решил превратить сию комнату в какую-то мастерскую. Да тоже за бесславно пробежавшее время немалой своей жизни никакими знакомствами и полезными связями не обзавелся. Новеньких денежек не накопил. И с этим предприятием все завершилось знакомым образом. Потом, когда уж и вовсе все переменилось, решил третий бедолага под модный в ту пору кооператив все это приспособить. Решил-то он решил, да тут его и убили. Подстрелили. Тогда многих убивали. Как, впрочем, и сейчас. Как, впрочем, и раньше. Но совсем по другим поводам и причинам. Вернее, раньше-то убивали, как правило, без всяких ненужных поводов и причин. Просто так. Сейчас хоть убивают по глубокой и осмысленной причине. Все легче умирать. Так вот строительство и застыло, длясь десятилетиями, перейдя в своей незавершенности из старых времен в перестройку, а потом и в постперестроечную эпоху.
Если уж начинать, то надо бы с того, как Ренат приехал в Москву и смог прописаться в ней в качестве лимитчика. Были такие. Устроился на ЗИЛе, на конвейере. Рабочих в Москве не хватало. Людей-то хватало. Людей в Москве всегда видимо-невидимо – миллионов десять. А то и поболе. Да какой же развращенный столичной разгульной жизнью москвич согласится убивать лучшие годы своей короткой человеческой жизни за бездушно движущимся нечеловеческим конвейером. Гоняться за проскакивающими мимо тебя на скрежещущей металлической ленте разнопрофильными и разногабаритными металлическими штуками! Сверлить их, нарезать резьбу, обтачивать, обкрамсывать на фрезерном станке, вгонять в них винты и болты, собирать в какие-то монструозные тяжеленные металлические механизмы! Господи! Мало кто соглашался. Нет таких дураков. Но ведь не останавливать же по этой причине производство, дававшее основной объем прекрасных легковых машин советскому государству. Вот и приглашали разнообразных иногородних пытателей удачи и счастья, которые если не мгновенно и не все, то частично через некоторый промежуток времени сами становились разгульными и размягченными москвичами. И уже тоже не хотели тратить остаток недолгой молодости на подобные губительные занятия. И были правы. И были вправе. Засим приглашали новых. И новых. И еще новых. И уж совсем-совсем новых. И так до бесконечности, если бы не перестройка, прервавшая размеренное и неодолимое течение заведенной жизни. Не только одно это – она практически все порушила. В порушенном и живем. Да, ладно. Их много сейчас – хулителей и поносителей. Мы-то хоть воздержимся.
В одной из таких последующих друг за другом волн новоприбывших Ренат и оказался в Москве. Сначала обитался в общежитии. Потом, притомившись коллективным бессмысленным бытом, по случаю снял комнату в полупустынной квартире. Здесь и познакомился с Мартой, бывшей о ту пору для него, провинциала, недосягаемой, невозможной молоденькой московской красоткой, относившейся к нему как к квартиранту доброжелательно, но вполне безразлично. Она только-только кончила школу. Было жаркое лето. Она бродила по улицам и дома в открытой кофточке и безумно короткой юбке. Ренат всякий раз замирал, когда она проносилась мимо него на кухню, в ванную, к парадной двери. Она никогда не ходила, а всегда носилась эдаким стремительным ветерком. Он мельком замечал, как она плотно прикрывала за собой дверь туалета. Наблюдал это сквозь щель своей двери, сам обнаруживаемый как некое темное промелькивание в той же самой дверной щели на фоне дальнего освещенного окна. Его комната была как раз ближней к туалету. Когда он слышал шум спускаемой воды, пережидал, давая ей возможность проследовать к себе, и проходил на пустынную гулкую кухню поставить на плиту закопченный чайник. Или бросал в большую кипящую кастрюлю огромный слипшийся комок пельменей, похожий на клубок мокрых, только что выползших на свет, слепых, тыкающихся в разные стороны и жалобно попискивающих беспомощных котят.
Она жила одна. Родители уехали куда-то на Север, зарабатывать деньги на новую лучшую квартиру и беззаботную жизнь в старости. Неведомо, скопили ли эти ожидаемые деньги, нашли ли им прямое применение в местах их нынешнего обитания, но только назад не возвращались. Некоторое вспомоществование, и, видимо, немалое, ей присылали. Она была не транжиркой, но и не скопидомкой. В общем, хватало.
Однажды Ренат помог ей приспособить книжную полку. Потом что-то подтащить. Потом как-то вечером разговорились на кухне. Она поступала в Литинститут. Писала стихи. Со снисходительной улыбкой приняла замечание Рената, что он тоже пишет.
– И что же вы пишете? – не без ехидства вопросила она, приподнимая крышку и заглядывая в кипящую кастрюлю, стараясь по запаху определить степень готовности какого-то жидкого блюда. Чуть отводила голову от обжигающего пара, проводя ладонью по взмокшему лицу и оправляя пряди волос. – Как-нибудь почитаете?
– Когда? – наивно поинтересовался Ренат.
– Ну, когда-нибудь, – схватывала кастрюлю подвернувшейся тряпкой и убегала к себе в комнату.
До чтения, естественно, в ближайшее время так и не дошло. Но к ней, как единственной обладательнице отдельного самостоятельного огромного жилья, наведывались друзья по некой литературной студии. Потом и по Литинституту. Квартира стояла пустая, если не считать бабушку-старушку-божий одуванчик. Да кто же ее считал за человека? Она и наружу почти не выползала. Марта изредка тихонечко, по-кошачьи, скреблась в ее комнатку и спрашивала:
