– Да дверь захлопнулась. Дай топор или чего-нибудь там.
Он вынес топор. Замешкался, передавая, и глухо спросил:
– Опохмелиться есть?
– Кажется, в холодильнике что-то осталось. Надо вот только открыть, – ответил Ренат.
– Ну открывай, открывай.
Вернулись. Ренат выломал-таки замок. Хохоча, усталые, они опустились прямо на пол рядом с дверью, уже не имея силы войти внутрь. Потом поднялись и медленно прошли в квартиру.
– Никуда я уже не еду, – она взглянула на часы. Впрочем, она это делала беспрерывно, почти с маниакальностью некоего тика и во все время их возни с неподдающейся дверью. Положила сумку на стол, поглядела в зеркало, в который раз уже поправила волосы. – Кофе будем? – уже совсем другим, изменившимся и повеселевшим голосом спросила Марта.
– Будем. И много. – Они опять прыснули от смеха. – Я только схожу топор отдам. Да, где-то была ополовиненная бутылка?
Ренат сбегал к обрадованному и сполна, почти по-царски отблагодаренному алкоголику. Тот оживился:
– Заходи, если чего.
Ренат вернулся веселый, упругий и довольный. Марта решительно ходила из комнаты на кухню, проделывая немалый путь по длиннющему коридору, вспыхивая белым пятном на фоне яркого солнечного окна в глубине коридора. Ренат стоял, прислонившись к притолоке, и следил за ней.
Она орудовала на кухне, изредка отбегая в комнату за какими-то вещами. Ренат наблюдал за ней. Перед этим своим вторым возвращением он здесь не был уже с полгода. А то и поболе. С той поры как только-только стал получать самые первые, неясные и смутные результаты. Он почти не вылезал из лаборатории. Просто поселился там. В этом не было ничего специального, особенного. Просто нельзя было оставлять опыты. Сослуживцы притащили ему раскладушку, одеяло, подушку и пр. Для них в том не было ничего необычного. Все проходили подобный безумный преддиссертационный период – дневали и ночевали в различного рода и размерах лабораториях.
Поначалу Марта этому не придала значения. Их отношения и так были достаточно странными, легкими, нерегулярными. Но в то же самое время и вполне определенными.
– Значит, с наукой спишь, – с легкой усмешкой произнесла она. – Известный случай.
– Там же каждый час нужно проверять.
– Проверяй, проверяй. Здесь-то проверять нечего, – двусмысленно шутила она, и взгляд ее даже скользил вниз от груди, по собственному животу к ногам.
– Знаешь, Андрей просто поехал.
– Куда?
– Не куда, а чем. Крыша поехала, – мрачно усмехнулась Марта. – Пил по-черному.
Они давно не виделись. Ренат внимательно рассматривал ее.
– Что смотришь?
– Давно не видел. – Ренат тряхнул головой. – Прекрасно выглядишь.
– Ага, прямо семнадцать лет! Семнадцать с половиной. – Она скривила рот в эдакой полуулыбке.
Они шли по Тверскому бульвару. Повернули на Герцена. Завернули в первый же переулок направо. Он узнал квартиру. Отворил дверь в свою бывшую комнату. Там было пусто. Была пустота, заваленная чужими вещами.
– Это чьи? – спросил Ренат, не входя в комнату.
– Андрея.
Ренат вопросительно поднял брови.
– Он уехал в Калифорнию. В какую-то там университетскую аспирантуру. Да какой из него ученый. Он же не ты. Он и языка-то толком не может выучить. Черт его дернул. – Это было произнесено как упрек и похвала одновременно. – Проходи в большую. Ну, мою.
В квартире мало что изменилось. Марта гремела на кухне чайником. Ренат двинулся вдоль по коридору. Вокруг все было привычно. Со знакомых славно-бесславных коммунальных времен. Неровные стены снизу на метр от пола были покрыты темно-серо-коричневатой краской. Зеленый бордюр отделял ее от остального высоченного побеленного пространства. На потолке отставали многочисленные слои долголетних покрасок. Вместе со штукатуркой. Обнажая сетчатые клеточки полупрогнившей дранки и в любой момент грозя обрушиться прямо на голову любому пробегающему ребенку. Хотя, откуда быть ребенку? Таковых здесь не было уже лет тридцать со времен детства и младенчества самой Марты. Ренат окинул пространство быстрым взглядом и заметил, что все знакомые трещины на месте. Ему стало спокойнее. Ну, прибавились две-три новые. Незначительные. Они легко встроились в гармоничную композицию заполнения сложностроенного коммунального быта. Спокойно и смутно светилось высокое давно не мытое окно в конце коридора с глубоким толстым облупленным подоконником, заваленным кастрюлями, стаканами, какими-то нераспаковываемыми десятилетиями и уже вряд ли когда-либо распакуемыми газетными свертками. Странно, что при нынешней Мартиной профессии, заработке и круге общения у нее так и не дошли руки до приличного
