склонились секунданты. Тогда Бертрам издал жуткий крик, словно человек, стряхнувший долгое забытье, и бросился к нему. Д’Авигдор приподнялся, опираясь на локоть, на его бледном и красивом лице играла улыбка:
— Наверное, я заслужил это, Бертрам, — сказал он с искренним чувством, протягивая противнику ослабевшую руку, — вот и получил по заслугам, — закончил он, опускаясь на землю.
Бертрам упал на колени у ног поверженного, его била дрожь и душили рыдания. При виде протянутой руки он закрыл лицо ладонями.
— Лежи спокойно, — властно сказал Бентли с меланхолическим безучастием к ритуалу последнего покаяния. — Не шевели рукой, а то я не смогу ее перевязать. Ты не мертвей меня, уж поверь. Будьте добры, подержите этот конец шарфа, месье. Вот так. А теперь помогите мне доставить его домой. Если я сумею сохранить этих идиотов в целости и сохранности до следующего собрания, — проворчал он, — можно будет считать, что я исполнил свой долг перед клубом. Слава богу, он всего лишь ранен в руку.
Под такие речи троица проворно дотащила д’Авигдора до гостиницы, где его поспешно уложили в постель, а врач подтвердил, что рана не представляет опасности. Едва ли раненый радовался больше своего противника, который каждый день приходил навещать его с неизменно бледным и печальным лицом. Гнев и ненависть ушли в выстрел, осталась лишь память об ужасном наваждении, которое чуть было не разлучило старых товарищей.
— Ты не можешь себе представить, — сказал Бертрам, сидя у постели друга, — как я благодарен тебе, хоть ты и выжил, чтобы увидеть мой позор.
Д’Авигдор застонал:
— Было бы куда лучше умереть в мучениях, как и подобает последней скотине, чем прийти в себя и вспоминать о своей глупости. Но я сделал все, что мог.
— Все, что мог? — спросил, помолчав, Бентли.
Д’Авигдор вяло улыбнулся и, казалось, хотел сменить тему. Но Бертрам настаивал, словно что-то заподозрил:
— Как вышло, что ты не попал в меня? Я даже не слышал, как пролетела твоя пуля.
— Не слышал? — улыбнулся лейтенант.
— Д’Авигдор, ради всего святого, как ты это устроил?
— Никак.
— Так ты не стрелял?
— А зачем? Видишь ли, если бы я сыграл в ящик, было бы проще простого выбрать нового члена. И на смертном одре я умолял бы, чтобы только это не был Льюис Холинг. А если бы я застрелил тебя… почему бы нет? — он посмотрел на него и улыбнулся непередаваемой улыбкой, совсем как в былые времена, — кто бы вклеивал вырезки в клубный альбом?
— Бертрам, нам пора, — сказал Бентли, выпроваживая из комнаты своего товарища, совершенно раздавленного услышанным. — Всего доброго, д’Авигдор, увидимся завтра.
— Бентли! — воскликнул д’Авигдор. — Еще кое-что. — Бентли обернулся и приблизился к постели.
— Бентли, некто, чье имя я, слава богу, не вправе называть… это было бы слишком большим потрясением и для Бертрама тоже. Так вот… не отвезешь ли ты ее домой, к мужу? Она знает, что ты честный человек и согласится поехать с тобой.
Бентли пожал лейтенанту руку и пообещал выполнить его просьбу. Ему был неприятен женский флирт, а дамское общество вызывало у него смущение, но, как настоящий джентльмен, он не мог отказаться сопровождать даму куда бы то ни было, поэтому отыскал ее и учтиво предложил свою помощь на обратном пути в Англию. Ее обычная легкомысленная веселость и ирония исчезли вслед за властностью, и она стала подобна бледному, тусклому пеплу в догоревшем камине. Взглянув на Бентли спокойно и кротко, она проговорила с усталостью и некоторым облегчением:
— Я поеду с вами.
Они отправились в путь на следующий же день, и за время путешествия беспомощная и избалованная женщина начала находить удовольствие в обществе этого добродушного и сильного человека, который ей по-настоящему понравился, как и большинству разумных людей, кто имел с ним дело.
В Кале они встретились с родственником дамы, Горацием Бошамом, который вызвался сопровождать ее до Лондона, и дама распрощалась со своим спутником, испытывая к нему большую симпатию, чем к кому бы то ни было с тех самых пор, как разбила сердце Вернеда у камина в библиотеке.
Бродя по рынку в Кале и раздумывая, в какой бы гостинице остановиться, Бентли оказался на краю причала и от удивления чуть было не отправился прямиком на дно, или, по его собственному выражению, “в ту великолепную гостиницу, где хозяйка — смерть, а черви — портье”, ибо к нему быстрым шагом приближался невысокий брюнет, смуглый и кареглазый, в скромном костюме.
— Праотец Авраам! — воскликнул Бентли, протягивая ему руку. — Это же Лоуренс!
