добраться, путь отрезан, но вон там — мол, и мы можем продержаться на нем, как Гораций на мосту.[326] Будем его защищать, пока не подойдут жандармы. Идите за мной.
Все пошли за ним, и морской гравий скоро сменился под ногами каменными плитами. Дойдя до конца узкого мола, врезавшегося в темное бурлящее море, они ощутили, что пришел конец им и всем событиям. Тогда они остановились и повернулись лицом к городу.
Город был в смятении. Во всю длину набережной ревел и волновался темный поток людей; и даже там, где гневные лица не мелькали в свете факелов, было видно, что сами силуэты дышат общей, организованной ненавистью. Не оставалось сомнений, что люди неведомо почему отвергли наших путников.
Человека два-три, казавшиеся издали темными и маленькими, как обезьяны, спрыгнули с парапета на берег. Громко крича и увязая в песке, они двинулись вперед и зашлепали по мелкой водице. Потом спрыгнули и другие — темная масса перелилась через край, словно черная патока.
Вдруг Сайм увидел, что над толпой возвышается давешний крестьянин. Он въехал в воду на повозке, размахивая топором.
— Крестьянин! — крикнул Сайм. — Они не восставали со средних веков.
— Даже если жандармы и явятся, — уныло сказал профессор, — им не одолеть такую толпу.
— Чепуха! — сердито сказал Булль. — Остались же в городе нормальные люди.
— Нет, — отвечал лишенный надежд инспектор, — скоро людей вообще не будет. Мы — последние.
— Вполне возможно, — отрешенно проговорил профессор; потом прибавил обычным своим сонным тоном: — Как там, в конце «Тупициады»[327]?
— Стойте!.. — воскликнул Булль. — Вот они, жандармы. И впрямь, на фоне жандармерии, в свете окон мелькали какие-то люди. Что-то бряцало и звякало в темноте, словно кавалерийский полк готовился к походу.
— Они атакуют толпу! — воскликнул Булль то ли радостно, то ли тревожно.
— Нет, — сказал Сайм, — они строятся вдоль набережной.
— Они целятся! — кричал Булль приплясывая.
— Да, — сказал Рэтклиф, — целятся в нас. Он еще не кончил, когда застрекотали выстрелы и пули запрыгали, словно град, на каменных плитах.
— Жандармы примкнули к ним! — закричал профессор и ударил себя по лбу.
— Я в сумасшедшем доме, — твердо сказал Булль. После долгого молчания Рэтклиф проговорил, глядя на бурное серо-лиловое море:
— Какая разница, кто помешан, кто в своем уме? Скоро все мы умрем.
Сайм повернулся к нему и спросил:
— Значит, вы больше не надеетесь?
Рэтклиф молчал; потом спокойно ответил:
— Нет. Странно сказать, но меня не оставляет одна безумная надежда. Силы всей земли встали против нас, а я все думаю, так ли она нелепа.
— На кого вы надеетесь и на что? — спросил Сайм.
— На того, кого я не видел, — ответил инспектор, глядя на серое море.
— Я знаю, о ком вы думаете, — тихо сказал Сайм. — О человеке в темной комнате. Наверное, Воскресенье его убил.
— Наверное, — согласился тот. — Но если и так, только его одного Воскресенью было трудно убить.
— Я слышал вас, — сказал профессор, стоявший к ним спиной, — и тоже надеюсь на того, кого никогда не видел.
Сайм стоял, словно слепой, погруженный в свои раздумья. Вдруг, очнувшись, он громко крикнул:
— Где же полковник? Я думал, он с нами.
— Да, — подхватил Булль. — Господи, где полковник?
— Он пошел поговорить с Ренаром, — напомнил профессор.
— Нельзя оставлять его среди этих скотов! — вскричал Сайм. — Умрем как приличные люди, если…
