— Не все ли равно?.. Для вас это повышение.
— Знаю, — сказал Паоло в полнейшем отчаянии. — Итак, значит, вы сдаетесь?
— Сдаюсь.
— Мне?
— Вам.
— Честное слово?
— Честное слово. Вы можете убрать отсюда всех этих каналий, с которыми я не желаю иметь никакого дела.
Паоло Томмази подошел к окну.
— Вы можете уходить! — крикнул он. — Я отвечаю за пленника! Сообщите о его взятии в Мессину.
Солдаты бурными возгласами стали выражать свою радость.
— Теперь, — обратился Бруно к бригадиру, — если вы не прочь сесть за стол, то окончим ужин, прерванный этими дураками.
— Охотно, — ответил Паоло, — тем более что за три часа я сделал восемь верст и теперь умираю от голода и жажды.
— Раз так, — сказал Бруно, — раз у вас такое хорошее расположение духа и к тому же нам суждено провести вместе лишь одну ночь, надо провести ее как можно веселее. Али, позови наших дам! А пока что, бригадир, — продолжал Бруно, — выпьем за ваши новые нашивки унтер-офицера!
Через пять дней после описанных нами событий князь де Карини, в присутствии прекрасной Джеммы, которая только неделю назад вернулась к нему из монастыря, где отбывала возложенную на нее епитимию, узнал, что его приказание, наконец, исполнено: Паскаля Бруно схватили и бросили в тюрьму в Мессине.
— Хорошо, — произнес он, — князь де Гото заплатит за его поимку обещанные три тысячи дукатов, осудит его и приговорит к казни.
— О! — произнесла Джемма, придавая своему голосу ту особую нежность, которой князь не в силах был противостоять. — Я бы очень хотела увидеть этого таинственного человека. О нем рассказывают такие необыкновенные вещи.
— Так в чем же дело, мой милый ангел? — ответил князь. — Мы повесим его в Палермо.
XI
Верный своему обещанию, князь де Карини приказал перевести осужденного из Мессины в Палермо. Паскаля Бруно под конвоем жандармов доставили в городскую тюрьму, расположенную позади Палаццо-Реале и вблизи от сумасшедшего дома.
Следующим вечером в камеру к Бруно вошел священник. При его появлении заключенный поднялся со своего места, но, вопреки всем ожиданиям святого отца, исповедоваться отказался. Священник настаивал, но ничто не могло заставить Паскаля исполнить этот религиозный обряд. Святой отец, видя, что ему не сломить упорства пленника, спросил его о причине отказа.
— Дело в том, — ответил Бруно, — что я не хочу совершать кощунства…
— Как так, сын мой?
— Первое условие истинной исповеди — не только покаяться во всех своих грехах, но и простить другим все их грехи, не так ли?
— Без сомнения, исповедь без этого неполна.
— Вот видите, — сказал Бруно, — а я не простил, следовательно, моя исповедь будет неполной, а я этого не хочу…
— Может быть, это скорее оттого, что ваши преступления чудовищны и вы опасаетесь, не превзошли ли они все человеческое. Так успокойтесь, Бог милосерден, и всегда есть надежда там, где есть раскаяние.
— Однако, отец мой, что если после отпущения моих грехов и до того, как меня повесят, меня посетит преступная мысль и я не смогу ее прогнать?..
— Тогда ваша исповедь теряет смысл, — ответил священник.
— В таком случае мне совершенно незачем исповедаться, — сказал Бруно, — поскольку такая мысль непременно придет мне в голову.
— И вы не справитесь с ней?
Паскаль улыбнулся.
— Я ею живу, отец мой. Не будь этой адской мысли, этой последней надежды на месть, неужели вы думаете, что я позволил бы тащить себя на казнь на глазах у всей этой толпы? Нет, я скорее удавился бы на этой цепи. Я уже решился на это в Мессине и готов был привести свое намерение в исполнение, как вдруг пришел приказ перевести меня в Палермо. Я догадался, что она захочет стать свидетелем моей смерти.
— Кто?
— Она!
