Палач отрицательно покачал головой, но люди, слышавшие слова Бруно, стали кричать: «Исповедника! Исповедника!» Дабы не злить толпу, палач вынужден был уступить. Все расступились перед монахом: это был невысокий молодой человек, почти мальчик, с темным цветом кожи, совсем худой. Он подошел к телеге и взобрался на нее. Бруно упал перед ним на колени. Это послужило знаком для всех: на мостовой, на улицах, на балконах, на крышах — всюду люди тотчас же опустились на колени. Один только палач остался сидеть верхом на лошади, да его помощники продолжали стоять, точно этих проклятых людей происходившее не касалось. Монахи запели соборную молитву, чтобы заглушить своими голосами исповедь.
— Я тебя долго искал, — сказал духовнику Бруно.
— А я ждал тебя здесь, — ответил Али.
— Я боялся, что они не сдержат данного мне слова, — продолжал Паскаль.
— Они выполнили свое обещание, я на свободе, — произнес юноша.
— Но теперь слушай меня внимательно.
— Да, да, говори.
— Справа от меня… — Бруно повернулся в сторону всем телом, так как его руки были связаны и иначе он никак не мог указать направление. — На том балконе, обтянутом золотыми тканями…
— Да, я вижу.
— Там женщина, молодая, красивая, с цветами в волосах…
— Вижу ее. Она стоит на коленях и молится, как и все остальные.
— Эта женщина — графиня Джемма де Кастельнуово.
— Кажется, под ее окном я ждал тебя, когда ты был ранен в плечо, — вспомнил Али.
— Да, эта женщина — причина всех моих несчастий. Она толкнула меня на мое первое преступление. Из-за нее я здесь.
— Я понял, отец.
— Мне не умереть спокойно, если она останется жить, счастливая и всеми почитаемая.
— Не тревожься об этом, — сказал мальчик.
— Спасибо, Али.
— Дай мне поцеловать тебя, отец.
— Прощай.
— Прощай.
Молодой монах поцеловал осужденного так, как это обыкновенно делает священник, давая грешнику отпущение грехов, затем спрыгнул с телеги и смешался с толпой.
— Вперед! — сказал Бруно.
И вся процессия повиновалась ему, будто он имел право командовать.
Все поднялись. Джемма, с улыбкой на устах, снова заняла свой трон. Шествие все приближалось к концу своего пути.
Подъехав к виселице, палач слез с лошади, поднялся на эшафот, взобрался по лестнице на перекладину и укрепил там свое знамя цвета крови. Удостоверившись, что веревка привязана хорошо, он сбросил верхнее платье, чтобы ничто не сковывало его движений. Тотчас же Паскаль соскочил с телеги, отстранил людей, желавших ему помочь, стремительно поднялся на эшафот и встал у лестницы. Монах поставил свой крест перед Бруно, чтобы приговоренный мог видеть его во время агонии. Конвой образовал вокруг эшафота круг, внутри которого остались только белые и черные монахи, палач, его помощники и сам осужденный.
Паскаль спокойно поднялся по лестнице, по-прежнему никому не позволяя помогать себе. Балкон Джеммы находился прямо напротив него. Некоторые даже заметили, что он посмотрел в сторону графини с улыбкой. В следующий момент палач накинул осужденному веревку на шею и сбросил с лестницы, а затем сам соскользнул по веревке с перекладины и всей своей тяжестью навалился на плечи жертвы. В это же время помощники палача, хватаясь за ноги Бруно, тянули его вниз. Но веревка не выдержала такой тяжести, и все висевшие на ней — приговоренный, палач и его помощники — покатились на эшафот. Первым поднялся Паскаль Бруно. Руки его во время казни развязались. Он поднялся в полной тишине. Из груди Паскаля с правой стороны торчал кинжал, который палач успел вонзить в него по самую рукоять.
— Негодяй! — воскликнул Бруно, обращаясь к палачу. — Негодяй! Ты не достоин быть ни палачом, ни бандитом! Ты не умеешь ни вешать, ни убивать!
С этими словами он вырвал кинжал из груди и вонзил его себе в самое сердце.
В толпе раздались страшные крики, началась давка: одни бросились прочь с площади, другие, наоборот, устремились к эшафоту. Тело Паскаля Бруно унесли монахи, а палача растерзал народ.
Вечером после казни князь де Карини обедал у монреальского епископа. Джемма, которая не могла быть принята у прелата, оставалась на вилле. Вечер был великолепен. В одно из окон комнаты, обтянутой голубым сатином, ясно можно было видеть остров Аликуди, а если приглядеться получше, то и
