30 комнат». И если отцы получали образование в Константинополе, то сыновья сначала поступали в английскую школу Св. Георгия в квартале Шейх- Джаррах, а затем — в Оксфорд. Хасим Нусейбе, дядя упомянутого выше Сари Нусейбе, вспоминал, как «любопытно было наблюдать аристократию арабского Иерусалима, рядившуюся летом в хорошо отутюженные белые шелковые костюмы, до блеска начищенные ботинки и шелковые галстуки». Брат Хасима, Анвар Нусейбе, раскатывал по Иерусалиму в сверкающем «Бьюике» — первом в городе.
Многие представители арабского среднего класса — и мусульмане, и христиане — поступили на службу в британскую администрацию. Они жили в виллах из розового камня в османском мире районов Шейх-Джаррах, Тальбийе, Бакаа и Катамон, которые Амосу Озу виделись «городом под вуалью, скрывающим опасные секреты, насыщенным крестами, минаретами, мечетями и тайнами», по улицам которого плыли, «словно темные тени… священники, монахини, кади и муэдзины, муллы и нотабли… женские покрывала и капюшоны монахов[278]». Побывавшего в гостях у богатой и знатной арабской семьи Амоса Оза восхитили «усатые мужчины, блиставшие драгоценностями женщины» и «несколько симпатичных девушек с узкими бедрами, ярко-красным маникюром, безупречными прическами, в спортивных юбочках».
«Пышные рауты, обеды, ужины и приемы круглый год» устраивали Джордж Антониус, историк и «сирийский патриот с менталитетом кембриджского преподавателя», и его очаровательная и бойкая жена Кэти, дочь ливанского владельца нескольких египетских газет [279]. Их вилла в Шейх-Джаррахе, в библиотеке которой имелось 12 тыс. томов, являлась своего рода «общественной приемной» арабской знати, британской элиты и почетных гостей города, равно как и политическим салоном арабских националистов. «Красивые женщины, вкусная еда, умные разговоры: на этих лучших в Иерусалиме приемах можно было встретить всех, кто хоть что-либо собой представлял, — вспоминал Насреддин Нашашиби. — Там всегда царила замечательно пикантная атмосфера». По слухам, Джордж и Кэти жили в гражданском браке, и Кэти очень любила флиртовать, особенно с англичанами в форме: «Она была капризна, шаловлива и отличалась неумеренным любопытством, — отзывался о ней один пожилой иерусалимлянин. — Она часто давала поводы к сплетням и любила эпатировать людей». По прошествии времени Джордж расскажет дочери об одном приеме, устроенном местной светской львицей, на котором он шокировал гостей, предложив устроить вечеринку с обменом сексуальными партнерами. Джордж пригласил десять пар с условием, что ни одна из них не состоит в браке, и уверял, что всем гостям будет очень интересно посмотреть, что из этого выйдет.
Спад британского интереса к сионизму все больше отчуждал евреев от англичан. Возможно, верховный комиссар Джон Ченслер выражал мнение большинства британцев, когда говорил, что евреи — «народ неблагодарный». Все еврейские кварталы окрест Старого города словно олицетворяли собой разные страны: квартал Рехавия, обиталище немецких профессоров и британских чиновников, был самым приятным — культурным, доброжелательным, «европейским». Бухарский квартал напоминал Среднюю Азию; хасидский Меа-Шеарим, облезлый и убогий, вызывал в памяти Польшу XVII века. Улица Зихрон Моше «всегда была окутана облаком запахов от кушаний, что готовили бедняки из ашкеназской общины: чолнт, борщ (это блюдо так и называлось — по-русски), жареный лук, чеснок, квашеная капуста…» — вспоминал Амос Оз. Тальпиот был иерусалимской «копией утопающего в садах немецкого пригорода». А сам Оз вырос в квартале Керем-Авраам, который возник вокруг старого дома британского консула Джеймса Финна и был таким русским по духу, «словно принадлежал Чехову».
Вейцман называл Иерусалим «современным Вавилоном». Все эти непохожие миры продолжали смешиваться, несмотря на эпизодические вспышки насилия и дурные предчувствия, пропитывавшие воздух города. И все же этот космополитический Иерусалим, как писал Хасим Нусейбе, был «одним из самых приятных для жизни городов мира». Кафе, открытые всю ночь, были заполнены новым городским классом интеллектуалов — бульвардье, или фланерами, — крепко стоявшими на земле благодаря фамильным апельсиновым рощам, газетным гонорарам и жалованью государственных служащих. Посетителей развлекали исполнительницы скромного танца живота или его более фривольной версии —
Философию праздности исповедовал и лютнист Вазиф Джавгарийе, тем более что ему досталась замечательная синекура: его брат открыл кафе «Джавгарийе» на Яффской дороге, близ Русского подворья, — с кабаре и музыкальным ансамблем. Один завсегдатай располагавшегося по соседству «Почтового кафе» вспоминал «космополитическую клиентуру» заведения: там можно было встретить и «белобородого царского офицера, и молодого клерка, и художника-иммигранта, и элегантную даму, без устали оплакивавшую свою утраченную собственность на Украине, и множество молодых приезжих, мужчин и женщин».
Такое «смешение культур» было по нраву многим британцам, в частности сэру Гарри Льюку, хозяину типичного иерусалимского домохозяйства: «Няня была из Южной Англии, дворецкий — из белых русских[281], слуга — турок-киприот, повар Ахмед — плутоватый темнокожий бербер, поваренок — армянский мальчик, немало удививший нас всех, когда он неожиданно оказался девочкой. И ко всему этому русская горничная». Но такое положение дел устраивало не всех. «Я их всех просто терпеть не могу, — ворчал генерал Уолтер Конгрив. — Жалкие людишки. Все вместе взятые не стоят одного англичанина».
