добавил: — Когда придет мой час, я хотел бы быть убитым выстрелом в голову. Это лучше всего». По дороге в Святой город дед с внуком сделали остановку в Наблусе ради встречи с двоюродным братом бывшего муфтия, Мусой аль-Хусейни. Глубоко поклонившись королю, Муса заверил Абдаллу в своей верности.
В Иерусалим на пятничную молитву король прибыл прямо перед полуднем. Его сопровождали внук, Глабб-паша, королевский камергер Насреддин Нашашиби и Муса Хусейни. Угрюмая толпа на Хараме выглядела не слишком радостной, а охрана короля из арабских легионеров была столь многочисленной, что Хусейн пошутил: «Это что — похоронная процессия?» Абдалла посетил могилу отца, затем проследовал в аль-Аксу и велел охране держаться немного поодаль. Но Муса Хусейни остался поблизости от короля. На пороге аль-Аксы перед Абдаллой склонился шейх мечети, целуя королевскую руку. В то же мгновение из-за створки двери появился молодой человек. Подняв пистолет, он приставил дуло прямо к уху короля и выстрелил. Смерть Абдаллы была мгновенной. Пуля вышла через глаз, король упал, его белый тюрбан откатился в сторону. Все кругом попадали на землю, «скрючившись, словно согбенные и насмерть перепуганные старухи, — рассказывал Хусейн, — я же, наверное, потерял в тот момент голову, потому что бросился на убийцу». Тот обернулся. «Я увидел оскаленные зубы, полубезумные глаза. У него было оружие, и я заметил, как он навел его на меня, затем увидел дымок, услышал хлопок и ощутил удар в грудь. „Это смерть?“ — подумал я. Но пуля ударилась в металл». Абдалла спас жизнь внуку, велев ему надеть медали.
Открывшие пальбу охранники застрелили убийцу. Сжимая в объятиях мертвого короля, из носа которого обильно текла кровь, Нашашиби несколько раз поцеловал его руку. Легионеры начали буйствовать на улицах, и Глаббу стоило большого труда остановить их. Встав на колени у тела короля, Хусейн расстегнул воротник его мундира, а затем пошел рядом с носилками, на которых покойного несли в Австрийский хоспис. Немного придя в себя, Хусейн спешно уехал в Амман.
Поговаривали, что за покушением на Абдаллу стояли бывший муфтий и король Египта Фарук. Мусу Хусейни арестовали и допросили с пристрастием, а затем казнили вместе с еще тремя подозреваемыми. Это покушение было только одним в ряду убийств и заговоров, последовавших за поражением арабов. В 1952 году короля Фарука, последнего представителя албанской династии Мухаммеда Али-паши, свергла хунта Свободных офицеров; возглавили переворот генерал Мохаммед Нагиб и полковник Гамаль Абдель Насер.
Королю Иордании Абдалле по закону наследовал его сын Талал, страдавший от сильных приступов шизофрении, — во время одного он чуть не убил свою жену. 12 августа 1952 года молодой принц Хусейн отдыхал в женевском отеле, когда в его апартаменты вошел официант с конвертом на серебряном подносе: письмо было адресовано «Его Величеству королю Хусейну». Его отец Талал отрекся от престола. Хусейну было тогда 17 лет, он очень любил гоночные автомобили и мотоциклы, самолеты и вертолеты, и сам умел всем этим управлять. А еще он любил красивых женщин — и пять из них взял в жены. В отличие от деда, который никогда не переставал мечтать о великом хашимитском королевстве и посвятил свою жизнь обладанию Иерусалимом, Хусейн постепенно осознал: для него будет достижением уже то, что ему удастся остаться королем Иордании.
Офицер, обученный в британской военной академии «Сандхерст», любезный и обходительный, монарх имел прозападные взгляды, а его режим финансировали сначала Великобритания и затем США. На троне Хусейн удержался исключительно благодаря ловкому лавированию между силами, участвовавшими в политических играх арабского мира. Временами он был вынужден терпеть удушающие объятия ненавидящих его радикальных тиранов, таких как египетский диктатор Насер или иракский Саддам Хусейн. Как и дед, он был готов сотрудничать с израильтянами. А по прошествии нескольких лет и вовсе проникся особой симпатией к Рабину.
80-летний Черчилль, вернувшийся в 1951 году в кресло премьер-министра, пробурчал как-то в разговоре с одним из своих чиновников: «Вам бы следовало отдать Иерусалим евреям — это они сделали его таким известным». Но город был по-прежнему разделен на две части, восточную и западную, «раздражающей вереницей ограждений, стен и колючей проволоки, со знаками на еврейском, английском и арабском языках, гласившими: „Стоп! Опасно! Впереди граница!“» Ночью в Иерусалиме то и дело раздавались пулеметные очереди. Единственным проходом, соединявшим сектор Израиля и сектор Иордании, служил КПП «Ворота Мандельбаума», ставший не менее известным, чем чек-пойнт «Чарли», который через несколько лет появится в разделенном стеной Берлине. Фактически это были не ворота как таковые, а дом Симхи и Эстер Мандельбаумов, торговцев текстилем родом из Белоруссии, чей прежний добротный дом, ставший оплотом «Хаганы», был в 1948 году взорван Арабским легионом. На его руинах затем и вырос контрольно-пропускной пункт.
Заминированные и оплетенные колючей проволокой заграждения разделяли тогда еврейского подростка Амоса Оза и малолетнего палестинца Сари Нусейбе, сына Анвара, живших по соседству. Впоследствии Оз и Нусейбе — оба замечательные писатели и противники фанатизма — стали друзьями. «Ислам, — писал Нусейбе, — для таких семей, как наша, был тем же, чем, как я позднее узнал, был иудаизм для Амоса Оза, который жил в нескольких десятках метров от нас, почти сразу за нейтральной зоной». В те дни мальчики наблюдали, как новый наплыв иммигрантов в который раз изменял Иерусалим. Арабы, особенно иракские, отыгрывались за поражение на еврейских общинах своих стран. Спасаясь от их мести, в Израиль переселились еще 600 тыс. евреев. Но наибольшее влияние на новый облик города оказали уцелевшие члены ультраортодоксальных общин харедим («трепещущих»), сохранявших культуру европейских штетлов и старомодный покрой одежды Центральной Европы прошлых веков, а также веру в мистическую силу радостной молитвы. «Практически и дня не проходило без того, — вспоминал Сари Нусейбе, — чтобы я не прокрадывался через ничейную полосу». Там, в квартале Меа-Шеарим, он «видел людей, одетых в черное. Иногда эти бородатые существа оглядывались на меня». Кто они такие? — терзался любопытством
