«физически слабые заключенные и калеки, непригодные для работы»[1394].
Дахау обратился в ад. Тела «мусульман», не переживших дороги, просто свалили на станционной платформе. Умершие уже за колючей проволокой укладывались на плацу для перекличек или в специально освобожденных от заключенных бараках. Все умершие были истощены, часто с обмороженными руками или ногами, завшивлены, с гноящимися ранами; этапная эсэсовская охрана удивлялась, если эти полумертвые еще проявляли признаки жизни: всхлипывали, плакали, молили о пощаде, вопили от боли или же пытались сорвать с себя прилипшую к струпьям одежду. Многие страдали острой дизентерией, и вскоре в Дахау было не продохнуть от смрада экскрементов. Заключенный Альфред Хюбш отчетливо помнил прибытие одного из подобных «жутких транспортов» из Заксенхаузена в начале сентября 1940 года: «Мы видели десятки [новых заключенных], по штанам которых текли экскременты. Руки их тоже были сплошь перемазаны калом, они кричали и терли загаженными руками лица. Эти перепачканные лица с заострившимися скулами, в них было что-то жуткое». Слишком слабые, чтобы передвигаться и даже есть, многие прибыли Дахау умирать[1395].
Всего в период с сентября по декабрь 1940 года в Дахау погибло свыше тысячи заключенных; четыре кошмарных месяца унесли почти вдвое больше жизней, чем все 7 предвоенных лет. И условия продолжали ухудшаться. В январе 1941 года, в месяц приезда Гиммлера, Дахау установил новый рекорд смертности, в этом лагере погибло как минимум 463 заключенных[1396]. Одновременно в Дахау свирепствовала чесотка. По приблизительным оценкам, в начале 1941 года ею было инфицировано от 4 до 5 тысяч человек, почти половина всех узников. Многие из них не были изолированы и не получали медицинской помощи, рацион был скуден, люди спали на соломенных мешках. Заключенный Адам Козловецки, польский кардинал, раз в неделю по пути в баню видел этих больных; в своем тайном дневнике он описал их так: «Желтые скелеты с большими грустными глазами. Они взирали на нас. Во взглядах одних была мольба о помощи, других охватила полнейшая апатия»[1397].
Болезни и антисанитария в Дахау разрушали гиммлеровскую концепцию идеального концлагеря, несмотря на то что в ходе его визита 20 января 1941 года подчиненные всячески старались оградить рейхсфюрера от худшего. Согласно идее Гиммлера об абсолютных чистоте и порядке, завшивленным калекам не было места в лагере, на них лишь впустую расходовались средства, они были разносчиками заразы. Многие лагерные эсэсовцы были того же мнения. Так, один из них в начале 1941 года заявлял, что, дескать, все заключенные, «неспособные работать», и все «калеки» представляют «колоссальную обузу» для концлагеря[1398]. К тому времени эсэсовское лагерное руководство, судя по всему, осознало, что план превратить Дахау в сборный пункт больных провалился. Он не только похоронил прежний образцовый лагерь, но и практически ничуть не улучшил ситуацию в других концлагерях. Правда, когда больных узников отправили в Дахау, смертность заключенных там временно снизилась[1399]. Однако вскоре вновь возросла, и в начале 1941 года все мужские концентрационные лагеря были переполнены умирающими заключенными[1400]. Назрела необходимость срочного принятия мер.
Примерно в период визита в Дахау у Генриха Гиммлера созрело радикальное решение: неспособных работать заключенных необходимо систематически истреблять[1401]. Идея массового убийства уже витала в воздухе. И в Третьем рейхе, и на недавно захваченных вермахтом территориях нацистские лидеры и их последователи успели привыкнуть к убийству как к способу решения любых «проблем», начиная от подавления сопротивления политических противников до устранения страдавших психическими заболеваниями. Что касается слабых и больных заключенных в концлагерях, то многие эсэсовцы были бы рады, если бы те умерли естественной смертью. По словам бывшего заключенного, отношение эсэсовского руководства Дахау к больным и инвалидам в 1940 году можно кратко сформулировать так: «Пусть подыхают, мы хоть от них избавимся»[1402]. В действительности, как мы уже убедились, некоторые представители местной эсэсовской лагерной охраны пошли дальше, по собственной инициативе убивая слабых и больных заключенных. Однако подобные случаи «кумулятивной радикализации», наподобие несанкционированных и спонтанных убийств чрезмерно усердствовавшими местными лагерными эсэсовцами, также послужили дополнительным стимулом для выработки новой централизованной программы умерщвления немощных, которая позволила бы Гиммлеру лишний раз подтвердить и укрепить свою власть последнего судьи в вопросах жизни и смерти[1403].
Для реализации своего плана Гиммлер обратился к экспертам по убийствам из «Т-4». Слухи о том, что программа «эвтаназии» распространится на концлагеря, циркулировали в Германии еще с 1940 года[1404]. Но до начала 1941 года Гиммлер тянул, обсуждая этот вопрос с Боулером, Браком и канцелярией фюрера[1405]. Гиммлера более чем устраивала ограниченная «эвтаназия». На этот случай уже имелась хорошо отлаженная машина умерщвления десятков тысяч людей. Кроме того, Гиммлер знал, что вполне мог доверять руководству «Т-4», многие из которого были ветеранами СС (в том числе нескольким эсэсовцам из лагерной охраны, переведенным в конце 1939 года из Заксенхаузена и Бухенвальда в «Т-4»). Некоторых он знал лично: Виктор Брак в свое время был его личным водителем, а Вернер Гейде в предвоенные годы курировал стерилизацию узников концлагерей[1406]. Приняв решение, Гиммлер действовал быстро. 28 марта 1941 года он еще раз встретился с Браком, вероятно, получил добро и от Гитлера, после чего приступил к практической реализации плана, и уже всего неделю спустя доктор Меннеке и доктор Штайнмайер прибыли в Заксенхаузен[1407].
Показательно, что первую программу уничтожения заключенных Гиммлер решил перепоручить убийцам из «Т-4», а не лагерным эсэсовцам. О его мотивах мы можем лишь догадываться. Возможно, рейхсфюрер СС считал, что его подчиненным неплохо бы подучиться у профессионалов «Т-4» перед тем, как самим приступить к геноциду. Или, может быть, опасался того, что массовые убийства на территории лагерей могут спровоцировать бунты заключенных, в то время как умерщвление калек в отдаленных центрах «эвтаназии» позволяло рассчитывать, что остальных заключенных все же удастся ввести в
