В то время для местных лагерных эсэсовцев такая смертность, в разы превосходившая все предыдущие рекорды эсэсовских лагерей, превратилась в чисто техническую проблему. В первую очередь это касалось Освенцима, где умерло больше «советских рабов», чем в любом другом концлагере. Вначале эсэсовцам Освенцима трудно было опознать всех умерших, поскольку солдатские медальоны терялись в царившем за колючей проволокой хаосе, а цифры, написанные на телах чернилами, быстро стирались. Во избежание ошибок при идентификации эсэсовцы предприняли решительный шаг. Начиная с ноября 1941 года «советским рабам» номер заключенного стали татуировать на коже. Грудь заключенного помечали особым штемпелем, чернила проникали в кожу через крохотные ранки от игл; люди были настолько слабы, что их прислоняли к стене, чтобы те не падали при штемпелевании. Так родились зловещие татуировки Освенцима, которые впоследствии были распространены почти на всех узников лагеря (ни в одном другом концлагере татуировки не использовались, хотя кое-где применяли чернильные штемпели)[1645].
Эсэсовцы Освенцима непрерывно изобретали все новые и новые способы избавиться от трупов. В главном лагерном крематории всех умерших военнопленных сжечь было невозможно, трупы сваливали по всей территории, и тошнотворный смрад разлагавшихся тел распространялся по лагерю и за его пределами. 11 ноября 1941 года недавно назначенный глава эсэсовского строительного управления Освенцима Карл Бишоф направил телеграмму в Германию на имя фирмы-поставщика лагерных печей для сжигания трупов: «Срочно необходима третья печь для кремации». А поскольку до монтажа дополнительной печи для кремации требовался не один месяц, лагерные эсэсовцы в Бжезинке решили временно сбрасывать трупы в рвы, в срочном порядке вырытые другими военнопленными. Бжезинка превратилась в огромное кладбище советских солдат[1646].
Крушение планов Гиммлера
Осенью и зимой 1941 года разверзлась пропасть между мегаломанией Гиммлера, грезившего об использовании миллионов советских военнопленных для принудительного труда в необозримых германских колониях, и гибельной реальностью в его концентрационных лагерях. Даже кое-кто из лагерных эсэсовцев выражал обеспокоенность столь явным разнобоем между тем, что говорилось и что делалось СС. Их сомнения выразил один из чиновников Заксенхаузена, вслух вопрошавший себя: «А для чего, собственно, доставили сюда этих субъектов? Работать или подыхать?»[1647] Будучи сторонником «уничтожения трудом», Гиммлер, скорее всего, ответил бы так: «И работать, и подыхать». В случае с советскими военнопленными, доставленными в октябре 1941 года для рабского труда, план СС срабатывал лишь отчасти – пленных солдат действительно уничтожили, так и не успев задействовать их на принудительных работах. РСХА предупреждало лагерных эсэсовцев не путать военнопленных, доставленных на «принудительные работы», с обреченными «на казнь»[1648]. Не все эсэсовцы на местах усматривали эту разницу, да и нацистская пропаганда не уставала выставлять решительно всех советских солдат опасными для жизни недочеловеками[1649].
И поэтому умерщвление советских военнопленных продолжалось. Когда блокфюреру Заксенхаузена Мартину Книттлеру, убийце со стажем из барака смерти, в ноябре 1941 года доложили о том, что сегодня погибло девять советских пленных, он ответил: «Что? Всего-то девять? Рано ставить точку. Еще поглядим». И Книттлер несколько часов продержал на морозе группу советских солдат, только что вернувшихся из помывочной. На следующий день 37 из них умерли[1650]. Совершаемые им убийства Книттлер логически обосновывал как продиктованные экономической выгодой. Согласно нацистским представлениям в духе социалдарвинизма, создание летальных условий способствовало естественному отбору – выжившие советские солдаты были самыми сильными в физическом отношении работниками[1651].
Эсэсовское лагерное начальство в Ораниенбурге было прекрасно осведомлено об уничтожении «советских рабов». Однако и Рихард Глюкс, и его подчиненные взирали на творимый кошмар воистину с олимпийским спокойствием[1652]. Более того, они способствовали созданию в концлагерях летальных условий. Когда дело дошло до строительства новых бараков, Артур Либехеншель был с самого начала настроен весьма решительно. Советские военнопленные, вещал он в середине сентября 1941 года, должны размещаться «в самых примитивных условиях»[1653]. Что это означало, становится понятным при изучении разработанного в середине октября 1941 года эсэсовского проекта нового лагеря в Бжезинке. Болезни и смерть в их результате изначально были заложены в проект, согласно которому 125 тысяч военнопленных предстояло втиснуть в 174 барака. Одна уборная приходилась на 7 тысяч человек, баня – на 7800 человек. Перечисленные условия были намного хуже тех, которые предусматривались типовым проектом концентрационного лагеря. Однако в глазах эсэсовских проектировщиков, разделявших взгляды Гиммлера на советских людей как на неприхотливых «полузверей», это было как раз то, что требовалось [1654].
На первый взгляд отношение к советским военнопленным в конце 1941 года озадачивает: почему столько людей, выделенных концлагерям для рабского труда, свели в могилу? Однако с точки зрения СС эти убийства не представлялись чем-то абсурдным. Они могли бы вызвать озабоченность, имей жизнь «советского раба» хотя бы мало-мальскую ценность. Но она таковой не имела. Лагерные эсэсовцы были убеждены, что прибывшие в октябре 1941 года 27 тысяч пленных солдат – лишь авангард, за ними последуют куда более многочисленные партии, которым уготована та же участь. Сказывалось и убежденность нацистов в своей окончательной победе в этой войне, стало быть, военнопленные устремятся в лагеря нескончаемым потоком[1655].
Но ожидаемый поток внезапно иссяк. Вскоре после того, как СС заявили о своих правах на захваченных в плен советских солдат, последовало решительное вмешательство Гитлера. 31 октября 1941 года он, столкнувшись с возраставшей нехваткой рабочей силы, приказал в массовом порядке
