задействовать советских военнопленных на работах для нужд германской военной промышленности; в самом скором времени претензии СС оказались оттеснены на второй план куда более актуальным вопросом: каким образом покрыть дефицит рабочих рук в государственном и в частном секторах экономики. Да и пленных стало гораздо меньше, чем ожидалось. Больше вермахту так и не удалось разжиться тем количеством взятых в плен солдат противника, которое было реально достижимо в первые месяцы осуществления плана «Барбаросса». А предрекавшийся самоуверенными гитлеровскими генералами блицкриг превратился в непрестанную войну на взаимное изнурение. Немецкое наступление под Москвой захлебнулось, и буквально вслед за этим, в декабре 1941 года, последовало первое крупное контрнаступление Красной армии. К этому времени большинство захваченных в плен летом советских солдат либо уже погибли, либо умирали вследствие летальных условий во временных лагерях вермахта и беспощадного отлова «комиссаров»[1656]. Обещанное Гиммлером цунами советских военнопленных до концентрационных лагерей так никогда и не докатилось.
В результате грандиозные планы рейхсфюрера по расширению концлагерной системы – с гигантскими новыми лагерями Бжезинка и Майданек как основной базы размещения «советских рабов» – так и остались нереализованными, по крайней мере в задуманных масштабах. 19 декабря 1941 года глава строительного ведомства СС Ганс Каммлер направил Гиммлеру отрезвляющий рапорт о продвижении работ в Бжезинке и Майданеке. Будучи уже не в силах приукрашивать положение, Каммлер нехотя признавал, что строительство обоих лагерей – в то время рассчитанных на 150 тысяч заключенных каждый – значительно отстает от графика; на тот период в Майданеке соорудили всего 26 бараков, а в Бжезинке и того меньше – 14. Основной проблемой, помимо минусовых температур и дефицита стройматериалов, было практически полное отсутствие рабочих рук. По замыслам на осень 1941 года, проект строительства базировался на притоке огромного количества пленных советских солдат Красной армии. Но прибывавшие до сих пор военнопленные оказывались для лагерных зодчих из СС бесполезны. Каммлер признавал, что от планов вынудить военнопленных ставить для себя бараки пришлось отказаться, ибо заключенные «находятся в столь катастрофическом физическом состоянии, что их эффективное задействование на работах на сегодняшний день не представляется возможным»[1657].
В итоге Майданек так никогда и не стал узловым центром принудительного труда. Летом 1942 года работы по строительству даже временного лагеря были далеки от завершения. Возвели всего две эсэсовские казармы, но сторожевые вышки не были закончены, а строительные материалы были разбросаны по всему участку[1658]. Майданек даже не приблизился к запланированной проектной мощности. В нем содержалось не более 10–15 тысяч заключенных, и никаких германских колониальных поселений на Востоке они заложить явно не могли[1659]. Эсэсовские планы в Бжезинке также воплощались черепашьими темпами. Лишь в марте 1942 года, полгода спустя после размещения первого заказа на строительство, работы продвинулись настолько, что выживших военнопленных удалось перевести в бараки главного лагеря в Бжезинке. Этих советских солдат было меньше тысячи, и большинство из них также вскоре погибло. В середине апреля 1942 года молодой еврейский заключенный, недавно депортированный в Бжезинку из Словакии (марионетки Германии), увидел там последних советских солдат, «живущих в ужасающем небрежении», «прямо на стройплощадке, без защиты от холодов и дождей, умиравших в огромных количествах» [1660].
Первая попытка Генриха Гиммлера сделать ставку на «советских рабов» закончилась провалом и трагедией. Прибытие советских солдат не превратило конц лагеря в гигантские фабрики рабского туда, зато положило начало новому этапу геноцида. Весной 1942 года, когда большая часть отгороженных для военнопленных участков была закрыта, а их заключенных стали официально считать заключенными концентрационных лагерей, из 27 тысяч человек, доставленных на принудительные работы осенью 1941 года, в живых оставалось не более 5 тысяч пленных советских солдат[1661]. Одним из выживших был заключенный Освенцима Николай Васильев, в марте 1942 года переведенный в Бжезинку. После войны он дал лаконичные ответы на вопросы о судьбе своих товарищей по лагерю: «Расстрелян. Погиб на работах. Умер от голода. Умер от болезни»[1662].
Итоги
С момента начала Второй мировой войны и до осени 1941 – зимы 1941/42 года в концлагерях изменилось многое. За упомянутый двухлетний период по-прежнему вполне узнаваемая система концентрационных лагерей тем не менее преобразилась. В начале 1942 года насчитывалось уже не шесть, а 13 главных лагерей, четыре из которых были новыми, возведенными на территории оккупированных нацистами стран Европы: Освенцим, Майданек и Штуттгоф в Польше, Нацвейлер во Франции[1663]. Количество заключенных в них также резко возросло с чуть более 20 почти до 80 тысяч, при этом большинство из пополнивших лагеря приходилось на оккупированные страны Европы, в первую очередь Польшу и Советский Союз. И если в 1939 году трудно было себе представить худших условий содержания, впоследствии они продолжали стремительно ухудшаться. В ходе войны нацистский террор как в концлагерях, так и за их пределами ужесточался. Постоянно возраставшая в лагерях смертность – особая история, как и применяемые СС средства умерщвления. К 1942 году лагерные эсэсовцы использовали почти все мыслимые формы убийства: избиение, повешение, расстрел, умерщвление голодом, утопление, отравление газом и ядами.
Переломным в процессе перехода концентрационных лагерей от летальных условий содержания начального периода войны к массовому уничтожению и в этой связи переориентации их на выполнение сразу двух целей стал 1941 год. Как и прежде, лагерные эсэсовцы продолжали эксплуатировать, унижать, избивать и убивать заключенных. Однако теперь лагеря превратились в средоточие систематических массовых убийств, где реализовывались
