централизованные программы по умерщвлению немощных узников и так называемых советских комиссаров. Возьмем Заксенхаузен, один из типичных эсэсовских лагерей. В 1941 году в нем содержалось в среднем около 10 тысяч обычных заключенных. Каждый день был для них пыткой, будучи отмечен гнетом принудительного труда, муштрой, скученностью, голодом, болезнями и грубым насилием. Велика была смертность от недоедания и болезней, особенно среди поляков и евреев. Тем не менее у лагерных эсэсовцев не имелось конкретных планов умерщвления всех этих заключенных, и большинство из них выжило[1664]. Абсолютно противоположным было положение 10 тысяч советских «комиссаров», прибывавших в лагерь с сентября 1941 года и редко выживавших в нем дольше нескольких дней; для этих людей Заксенхаузен был лагерем уничтожения.
В 1942 году систематические массовые убийства приняли масштабы геноцида, тот же год положил начало холокосту. Но это произошло не на пустом месте. Удивительно, сколь многие неотъемлемые элементы холокоста существовали в концентрационных лагерях еще до того, как эсэсовцы переступили порог геноцида. Вот они: депортация жертв прямо к месту расправы, сжатые сроки транспортировки; сложная система прикрытия массовых убийств (фальшивые душевые, врачебные кабинеты), применение ядовитых газов, в частности «Циклона Б», строительство новых крематориев, переоборудование и ремонт прежних, проведение среди заключенных регулярных чисток якобы с целью избавления от «нетрудоспособных», надругательство над мертвыми телами заключенных (вырывание золотых зубов и коронок). Все это началось до холокоста. Даже практика отбора заключенных сразу по прибытии и отправка более слабых прямо на смерть, а остальных – всего лишь отсрочка – на работы впервые была применена еще осенью 1941 года в отношении советских «комиссаров». Подытоживая сказанное: к концу 1941 года основные механизмы холокоста были уже запущены, а один из концлагерей – Освенцим – был готов к геноциду евреев из стран поверженной Европы.
И тем не менее массовые убийства инвалидов и советских военнопленных не были репетицией холокоста. Утверждать подобное означило бы читать историю задом наперед. Те убийства породила собственная страшная логика, никак не связанная с уничтожением евреев. В самом деле, когда весной и летом 1941 года утверждались первые программы убийств, уничтожение европейских евреев еще не стало частью государственной политики нацистского режима. До 1942 года ни один из концлагерей не был определен как место истребления евреев. Этот скачок произошел лишь после судьбоносных решений нацистской верхушки, открывших новую главу как в истории эсэсовских концентрационных лагерей, так и Третьего рейха в целом.
Глава 6. Холокост
Днем 17 июля 1942 года самолет с главой СС Генрихом Гиммлером и его небольшой свитой приземлился на аэродроме Катовице. Прибывших встречали местные эсэсовские и партийные чины, в том числе комендант Освенцима Рудольф Хёсс, тщательно готовившийся к предстоящему визиту Гиммлера. Хёсс сопровождал рейхсфюрера и других эсэсовских бонз в поездке на юг Польши, в Освенцим, где Гиммлера ждал официальный прием за чашкой кофе в офицерской столовой[1665]. Со времени первого приезда Гиммлера весной 1941 года лагерный комплекс Освенцима колоссально вырос – СС существенно расширили здесь свое присутствие. До неузнаваемости изменился и главный лагерь, теперь в нем появилась временная женская зона, рассчитанная на содержание нескольких тысяч узниц, которых готовили к переброске в огромный новый лагерь в Бжезинке. Еще одним важным начинанием было строительство лагеря-филиала (Моновиц) на территории располагавшегося по соседству предприятия «ИГ Фарбен». Но самое главное – недавно Бжезинка стала лагерем систематического массового уничтожения европейских евреев.
За время двухдневного визита Гиммлер обстоятельно осмотрел комплекс Освенцима. С увлечением вникал в различные экономические инициативы, как промышленные, так и как аграрные. Дипломированный агроном, Гиммлер специально выкроил время для обсуждения своих идей по развитию сельскохозяйственного производства с Иоахимом Цезарем, предприимчивым эсэсовским начальником местных ферм, а также побывал на сельхозобъектах и, по слухам, даже побывал в коровнике, где заключенный налил ему молока[1666]. Гиммлер осмотрел и строительную площадку «ИГ Фарбен». И хотя современные методы строительства произвели на него впечатление, он не мог дождаться запуска производства синтетического топлива и каучука. И в очередной раз напомнил руководству компании о сроках работы[1667]. В главном лагере Гиммлер осмотрел переполненную женскую зону и присутствовал при телесном наказании плетьми одной из узниц[1668]. Он стоял у лагерного крематория, того самого, где осенью 1941 года убивали газом советских военнопленных. Однако к его визиту центр массового уничтожения переместился из главного лагеря Освенцим в его новый филиал в Бжезинке.
Далеко за пределами почти готовых для принятия заключенных зон Бжезинки – всего в нескольких сотнях метров друг от друга, за деревьями – стояли два безобидных с виду крестьянских дома, совсем недавно переоборудованные в газовые камеры. Здесь, по словам Рудольфа Хёсса, Гиммлер тщательно проследил за массовым убийством большой группы только что доставленных в лагерь евреев: «Он просто смотрел, не проронив за все время ни слова»[1669]. Как и во время расстрела евреев под Минском годом ранее, глава СС оставался бесстрастным наблюдателем[1670].
Но молчание Гиммлера надолго не затянулось. Вечером 17 июля 1942 года на торжественном ужине со старшими офицерами СС Освенцима – все при полном параде – он непринужденно, совсем по-светски, расспрашивал их о работе, о семьях. А позже, на междусобойчике с комендантом Хёссом, женой коменданта и еще несколькими избранными на новой вилле гауляйтера с площадкой для гольфа и бассейном в лесу под Катовице, он расслабился окончательно. В тот вечер Гиммлер был необычно легкомыслен и даже жизнерадостен, хотя и избегал прямых упоминаний о произошедшем за несколько часов до этого. Но не думать об убийстве европейских евреев он не мог и, видимо, поэтому даже позволил себе пару бокалов красного вина и сигарету. «Никогда прежде я его таким не видел!» – вспоминал Рудольф Хёсс[1671]. На следующее утро, непосредственно
