Бжезинку местом для обреченных, всю весну 1942 года руководили грандиозным караваном смерти. Лагерь еще строился, и готовы были лишь немногие примитивные бараки. Все утопало в грязи и экскрементах, не хватало самого элементарного, вплоть до продовольствия и медикаментов. Множество евреев заставляли трудиться на строительстве лагеря, нередко выполняя бессмысленную работу. Переживших эти тяготы узников расстреляли, забили до смерти или умертвили иным способом после того, как с первой декады мая 1942 года в Бжезинке приступили к селекции ослабевших и нетрудоспособных узников[1705].
А всего в трех километрах, в главном лагере Освенцим, не менее страшная участь ожидала весной 1942 года еврейских женщин, составлявших подавляющее большинство узниц новой быстро разраставшейся женской зоны. Временно подчиняясь Равенсбрюку (организационно войдя в комплекс Освенцима лишь в июле 1942 года), она вскоре обогнала основной лагерь. К концу апреля 1942 года в Освенциме содержалось более 6700 женщин по сравнению примерно с 5800 в Равенсбрюке; стремительно растущая временная женская зона Освенцима оставила Равенсбрюк позади всего за месяц – один из первых признаков влияния холокоста на всю обширную эсэсовскую лагерную систему. В ближайшие месяцы узниц в женской зоне Освенцима еще прибавилось, и она оказалась чудовищно переполнена; в конце июня 1942 года на ее территории возвели дополнительные деревянные бараки, зажатые между старыми каменными.
Женский лагерь представлял собой санитарную катастрофу. Свирепствовали дизентерия, пневмония, гнойные посттравматические инфекции, тиф, запредельных показателей достиг и производственный травматизм – как следствие тяжелого труда в сельском хозяйстве и строительстве. Множество больных и слабых узниц отобрали для уничтожения; одних отравили газом, других – инъекциями фенола. В результате женская смертность в Освенциме оказалась беспрецедентной за всю историю концлагерей. И в августе 1942 года, когда уцелевших перевели в новый сектор I в Бжезинке, около трети из 15–17 тысяч узниц, которых депортировали в главный лагерь с конца марта, уже погибли[1706].
Региональный центр умерщвления
Холокост изменял облик Освенцима. Разрастался сам лагерный комплекс, пропорционально увеличивалась и численность его узников, подскочив примерно с 12 тысяч в начале января 1942 года примерно до 21 400 в начале мая, включая и несколько тысяч женщин [1707]. Но Освенцим изменился не в одночасье; в конце концов, и массовая смертность, и массовое умерщвление были частью лагерной повседневности, в особенности с осени 1941 года, когда стали прибывать советские военнопленные и когда стали планировать расширение лагеря в Бжезинке. Даже весной 1942 года Освенцим все еще пребывал на периферии холокоста. Путь к массовому геноциду проскочили за несколько месяцев, и он состоял из трех ключевых этапов. Первым, как мы только что убедились, стали развернувшиеся с конца марта 1942 года массовые депортации РСХА. А всего несколько недель спустя начался и второй.
С мая 1942 года Освенцим становится региональным лагерем смерти для систематического уничтожения евреев Силезии[1708]. Как «нетрудоспособных» евреев Вартегау убивали в Хелмно, так и признанных непригодными для работы евреев из Силезии уничтожали в Освенциме[1709]. В Освенциме стали практиковать оба элемента нацистского окончательного решения – и немедленное уничтожение, и приводящий к гибели принудительный труд – в зависимости от того, откуда прибывали транспорты: «нетрудоспособных» евреев из Силезии убивали сразу же по прибытии, а евреев из других мест регистрировали как обычных заключенных и уничтожали трудом. Подобное уже имело место в Освенциме осенью 1941 года в отношении советских военнопленных[1710].
Подробности превращения Освенцима в региональный центр умерщвления холокоста неизвестны. Подлинных документов не сохранилось, а послевоенные свидетельства таких ключевых фигур, как Рудольф Хёсс и Адольф Эйхман, противоречивы и неточны [1711]. Известно лишь, что Эйхман неоднократно приезжал в Освенцим для координации так называемого окончательного решения еврейского вопроса. У него установились приятельские отношения с «дорогим товарищем и другом» Хёссом, в котором ему импонировала «пунктуальность», «скромность» и то, что он «примерный семьянин». Молчаливый Хёсс также увидел в Эйхмане родственную душу, и они перешли на «ты». Иногда после долгого рабочего дня, осмотра лагеря или поездки к одному из новых зданий два рьяных организатора массовых убийств вместе отдыхали, курили и выпивали, а на следующее утро выходили к совместному завтраку[1712]. В первый раз Эйхман приехал в Освенцим, вероятнее всего, весной 1942 года, в марте или апреле. Подготовка к депортациям РСХА из Франции и Словакии – которыми он руководил – шла полным ходом, и он, по-видимому, ездил в лагерь держать совет с комендантом Хёссом об этих и следующих транспортах. Эйхман, судя по всему, предупредил его, что в ближайшее время из Верхней Силезии прибудет транспорт евреев, отобранных для немедленного уничтожения[1713]. Безусловно, эта встреча была лишь одной из многих. В ближайшие месяцы Эйхман часто совещался с Хёссом и старшими офицерами лагеря, чтобы в преддверии массовых депортаций определить «потенциал» Освенцима; «в конце концов», как пояснял Эйхман много лет спустя, эсэсовцы Освенцима должны были знать, «сколько человеческого материала я планировал им направить»[1714].
Не мог обойти вниманием растущую роль Освенцима в нацистском «окончательном решении» и шеф ВФХА Освальд Поль, где-то в начале апреля 1942 года прибывший в лагерь с первым в ранге вновь назначенного руководителя системы концлагерей официальным визитом [1715]. В тот период Поль тесно взаимодействовал с Гиммлером – в середине апреля встречался с ним множество раз – и, несомненно, был в курсе главных замыслов нацистских руководителей, дорисовывавших контуры политики панъевропейского уничтожения евреев [1716].
