принуждения, по крайней мере если это касалось заключенных-евреек. Чаще всего женщины прибегали к сексуальным контактам как к способу выжить, то есть они диктовались чисто прагматическими соображениями при вступлении в связь с привилегированными заключенными, главным образом неевреями, в обмен на еду или одежду[1953]. Вместо цветов, как вспоминал один из уцелевших узников, мужчина приносил женщине кусочек маргарина. Таким образом, секс превращался в товар (услугу), который в условиях процветавшей в лагерях подпольной экономики легко было обменять на другой товар (услугу)[1954].
Дети
Холокост ничего равного по масштабам и замыслам не имел, ибо до нацистов никто не ставил целью полное уничтожение целого народа – всех «до последних его представителей», если прибегнуть к цитате Эли Визеля[1955]. Программа всеобщего массового истребления означала, что евреев в концентрационные лагеря бросали целыми семьями. По прибытии семьи почти всегда разрывались, и большинство их членов уже несколько часов спустя убивали, во всяком случае, так было в Освенциме. Таким образом, оставшиеся в живых психически травмировались дважды: кроме шока от прибытия в Освенцим, не щадившего никого из вновь поступавших заключенных, люди вскоре узнавали о гибели в газовых камерах по соседству жен, мужей, матерей, отцов или детей.
Когда в конце 1942 года еще не успевшего оправиться от высылки из гродненского гетто (район Белостока) и селекции Залмана Градовского поместили в барак Бжезинки, он вместе с другими заключенными принялся расспрашивать узников с лагерным стажем о судьбе их семей. Что произошло после того, как их отделили друг от друга на платформе? Лагерные ветераны вынуждены были признаться во всем. Градовский впоследствии сделал запись в тайном дневнике, который сумел спрятать от эсэсовцев: «Они уже давно на небесах», «Наши семьи превратились в дым». Освенцим был лагерем смерти, и об этом вновь прибывшим сказали сразу же, и первое лагерное правило гласило: «Оставить позади скорбь по утраченной семье» [1956].
Со многими другими вновь прибывшими произошло то же самое, но, узнав страшную правду, они реагировали по-другому. Некоторые пытались справиться с постигшим их горем – так, доктор Эли Коэн, 34-летний голландский еврей, прибывший в Освенцим из Вестерборка в сентябре 1943 года, узнав, что его жена и сын погибли в газовых камерах, постарался «взять себя в руки» – то есть продолжить жить (как он позже писал)[1957]. Другие не выдерживали пережитого. Магда Зеликовиц помнит, что «лишилась рассудка», узнав, что ее 7-летний сын, ее мать и остальные члены семьи (вместе с которыми ее выслали из Будапешта) были отравлены газом: «Я больше не хотела жить». Другие заключенные несколько раз не давали ей броситься на электропровода ограждения[1958].
Тяжелее всего шок Освенцима был для детей, которые вдруг осиротели. Хотя подавляющее большинство еврейских детей убивали по прибытии, тысячи их все же регистрировали как заключенных и в самом Освенциме, и в других концлагерях для евреев на востоке. Альберту Абрахаму Бутону было всего 13 лет, когда его разлучили с родителями на платформе Освенцима в апреле 1943 года, куда они прибыли после депортации из Салоник в Греции. Родители были тут же направлены в газовые камеры, а Альберта с братом решили оставить в живых. «У нас это в голове не кладывалось, так мы были ошеломлены, – вспоминал он, – мы были не в состоянии осмыслить произошедшее с нами»[1959]. По мере возрастания численности заключенных-детей (как евреев, так и неевреев) снижался и средний возраст заключенных. В Майданеке администрация лагеря ввела в обиход новую категорию заключенных – наряду с самым старшим лагерным заключенным появился и самый младший, которого эсэсовцы все же решили наделить кое-какими привилегиями[1960].
Но в целом эсэсовцы предпочитали не утруждать себя выработкой подходов к заключенным в зависимости от их возраста: дети и подростки подвергались насилию наравне со взрослыми. Детей избивали, гоняли на переклички, заставляли выполнять тяжелые работы, они страдали от голода и болезней. Маше Рольникайте было 16 лет, а ее заставляли таскать тяжеленные камни, толкать тележки со щебенкой и песком на стройплощадках вблизи рижского лагеря-спутника Штрасденхоф. Некоторые молодые люди работали садовниками и каменщиками. Что касается тех, кого эсэсовцы расценивали как слишком молодых, чтобы работать, то есть малолетних, то в Майданеке им было уготовано несколько иное занятие – дни напролет они просто ходили по кругу[1961]. И при этом никто из заключенных-детей не был гарантирован от избиений эсэсовцев или официальных наказаний, таких как отправка на особо тяжелые работы[1962]. Кому-то выпала и куда более тяжелая участь.
В лагере-спутнике нарвского лагеря Вайвара, например, 10-летнего Мордехая командир подразделения эсэсовской охраны распорядился подвесить после неудавшейся попытки к бегству в назидание остальным (позже один из эсэсовцев все же перерезал веревку, и ребенок выжил)[1963].
Селекции представляли постоянную угрозу, и дети достаточно быстро усвоили это. После одной из рутинных селекций евреев в карантинном лагере Бжезинка лагерный врач обменялся несколькими словами с мальчиком из Бендзина по имени Юрек, включенным в группу смертников. Когда врач спросил его, как он себя чувствует, Юрек ответил: «Я не боюсь, здесь все так ужасно, может, там еще и лучше будет»[1964]. Некоторые эсэсовцы выбирали в качестве объекта издевательств именно детей. В Майданеке еврейские дети (включая грудных младенцев) помещались в специально отведенные бараки, отделенные от женской лагерной зоны ограждением из колючей проволоки. Через равные промежутки времени эсэсовцы освобождали этот барак, отправляя малолетних жертв в газовые камеры. Некоторые дети пытались убежать, но сторожевые псы настигали их. Другие хватались за охранников. «Дети кричали, они не хотели идти, – свидетельствовала после войны оставшаяся в живых узница Майданека Хенрика Митрон. –
