них насчитывалось примерно по 6 тысяч узников[2310]. Если сравнить эти цифры с данными на сентябрь 1939 года, когда война только начиналась, то мы увидим, что тогда самый крупный лагерь, Заксенхаузен, насчитывал не более 6500 заключенных[2311].
Большая часть узников были жертвами беспрецедентной волны арестов, с конца 1942 года прокатившейся по Германии и оккупированной Европе. Важную роль (как мы увидим ниже) сыграли экономические мотивы, совпавшие с другими начинаниями нацистов. И прежде всего с холокостом. По сравнению с 1942-м в 1943 году массовые депортации евреев в Освенцим резко участились, что привело к небывалому росту численности заключенных лагеря[2312].
Вторым важным фактором была решимость РСХА искоренить любую оппозицию внутри страны и любое сопротивление за ее пределами, причем решимость эта росла тем сильнее, чем призрачнее становилась перспектива скорой победы в войне. Начиная с 1942 года нацистская верхушка буквально помешалась на внутренней стабильности – умами высокопоставленных нацистов завладели искаженные воспоминания о поражении страны в Первой мировой войне и революции 1918 года, в свое время сыгравшие важную роль в становлении нацистского террора. Так, Гитлера часто посещали апокалиптические картины внутреннего коллапса страны. Как он заявил своим приближенным 22 мая 1942 года, его личная заслуга состояла в том, что он сорвал планы «создания негодяями внутреннего фронта, как в 1918 году»[2313].
Решительные действия требовались по искоренению преступников, инакомыслящих и других «выродков», угрожавших стабильности режима. Во времена кризиса, неустанно повторял Гитлер, следует «уничтожать», «искоренять», «казнить», «забивать до смерти», «расстреливать», «ликвидировать» полчища «негодяев», «подонков», «асоциального отребья» и прочей нечисти[2314].
Гитлер видел в концлагерях самое мощное оружие этой войны на внутреннем фронте. В мае 1942 года, в заключительной части речи, обращенной к нацистской верхушке, он назвал концлагеря главной защитой от акций гражданского неповиновения. Если нацистская Германия неожиданно столкнется с внутренним кризисом, вещал фюрер, Генрих Гиммлер «скорее перестреляет всех преступников в концлагерях, чем спустит их с цепи на немецкий народ»[2315].
В намерения Гиммлера не входило применение столь чрезвычайных полномочий. Вместо того чтобы дожидаться, когда Третий рейх окажется в опасности, вверенная ему полиция искореняла любую угрозу заранее. Преступность в стране росла – сказывалось обнищание масс, люди покидали насиженные места, лишаясь крова и работы. Полиция была вынуждена усилить меры по профилактике преступности. Все больше и больше немцев оказывалось в концлагерях, причем им часто давали понять, что их освобождение нежелательно. Всего осенью 1943 года, по оценкам Гиммлера, в концлагерях на территории Германии находилось около 70 тысяч «асоциальных элементов» и «уголовников», даже больше, чем политических заключенных. Среди них были рецидивисты и мелкие воришки, чье поведение якобы представляло угрозу стабильности страны. По этой же самой причине полиция арестовала несколько тысяч женщин, обвинив их в контактах с иностранцами. При этом, перед тем как попасть в концлагерь, некоторые из этих женщин подверглись публичному унижению[2316].
С не меньшим рвением немецкая полиция очищала страну от цыган. Осенью 1942 года, спустя годы жесточайших преследований, включая такие меры, как сегрегация, насильственная стерилизация и высылка из страны, полицейские чины в РСХА приняли резолюцию о систематическом решении «цыганского вопроса». Изображая цыган преступниками и биологической угрозой внутреннему фронту, они потребовали, чтобы Гиммлер провел массовые депортации. Гиммлер согласился. С благословения Гитлера 16 декабря 1942 года рейхсфюрер распорядился согнать цыган в концлагеря.
Политические разъяснения, поступившие в следующем месяце, оставили местным властям пусть куцую, но свободу действий, однако те, вознамерившись очистить вверенные им районы от «цыганской заразы», обычно прибегали к самым радикальным методам. Начиная с конца февраля 1943 года примерно 14 тысяч цыган, включая женщин и детей, часто целые цыганские семьи, были депортированы из Германии и аннексированной Австрии в Освенцим-Бжезинку (Биркенау). Как самый крупный концлагерь, он был в состоянии быстро принять большое число новых узников (вдобавок к немецким цыганам еще 8500 прибыли из других мест, главным образом из оккупированной Чехии). Так в Освенциме в секторе BIIe появился «цыганский табор»[2317].
Одним из первых его заключенных стал 43-летний торговец из Кведлинбурга в Саксонии-Анхальт Август Лаубингер, прибывший в Освенцим 4 мая 1943 года вместе с женой Хильдой и четырьмя детьми.
Лаубингер попал в лагерь не впервые. Летом 1938 года полиция уже оправляла его как «тунеядца» в Заксенхаузен. Тогда ему повезло выйти на свободу и перед самым началом войны вернуться к семье. Увы, на этот раз пути назад не было. Август Лаубингер, узник номер Z-229, умер в Освенциме в конце 1943 года[2318].
Впрочем, главной мишенью террора на внутреннем фронте были не цыгане и не социальные аутсайдеры, а иностранные рабочие. Летом 1943 года более двух третей всех новых узников гестапо составляли иностранцы, которых традиционно подозревали в подстрекательстве к преступным деяниям, саботаже и в других грехах. Растущее число иностранцев в стране – ввозимых в рейх вследствие ненасытной потребности Фрица Заукеля в рабочей силе – лишь обострило застарелые страхи. В конце 1943 года общее число иностранных рабочих и военнопленных в Третьем рейхе достигало 7 миллионов 300 тысяч человек, что шло вразрез с нацистской теорией этнически однородного государства. Большую часть иностранных рабочих составляли поляки, а также украинцы и русские. Но несколько сотен тысяч человек были пригнаны из Западной Европы, особенно французов. Самыми голодными и истощенными были
