в ней «продавались в основном зубные щетки и зубная паста». Неудивительно, что ваучеры так и не стали настоящей валютой на лагерном «черном рынке»[2301].
Ваучеры также служили входными билетами в лагерные бордели – один визит первоначально стоил 2 рейхсмарки, позднее – всего одну. Появление лагерных борделей часто вызывало нездоровую страсть у узников, равно как и замешательство эсэсовцев. Даже такой ярый сторонник этой затеи, как Генрих Гиммлер, был вынужден признать ее сомнительность. К такому же мнению склонялся и Освальд Поль. Он распорядился, чтобы бордели располагались в самом дальнем конце лагерной территории. В Заксенхаузене бордель помещался вообще прямо над моргом[2302].
Хотя эсэсовцы строго следили за распорядком посещения борделей – заключенный должен был подать письменное прошение и пройти предварительный медосмотр, – некоторые свидетели утверждают, что эти лагерные заведения пользовались большой популярностью. По словам Тадеуша Боровского, в главном лагере Освенцима собирались огромные толпы желающих: «На каждую Джульетту приходилось до тысячи Ромео»[2303].
Однако в борделях довелось побывать лишь ничтожной доле всех заключенных. Так, например, в октябре 1943 года в публичном доме Бухенвальда ежедневно регистрировалось не более 53 посещений. Некоторым группам узников вход туда был вообще заказан – по политическим или расовым причинам. Хотя в каждом лагере были свои правила, евреи и русские военнопленные были лишены этого права повсеместно.
На самом деле большинству заключенных даже в голову не приходило посетить бордель. Их главной задачей было просто выжить.
Что касается небольшой кучки относительно сытых привилегированных узников, не растерявших либидо по лагерям и имевших средства для его удовлетворения (ваучеры), то некоторые из них отказались посещать бордель по принципиальным соображениям. Бывшие друзья и товарищи ожесточенно спорили по поводу такого бойкота. В Дахау первых мужчин, переступивших порог заведения, на выходе ждал свист и насмешки других заключенных. В конечном счете основными клиентами борделей стали старшие капо, тем самым демонстрируя свой привилегированный статус, а заодно и потенцию[2304].
Работницы борделя – всего их было менее 200 – были такими же узницами, отобранными в разных лагерях. У большинства на робах красовался черный треугольник «антиобщественных элементов». Многие, хотя и не все, до лагеря были проститутками. Хотя офицеры СС гордились тем, что эти женщины якобы выбрали бордель добровольно, на самом деле имело место скрытое принуждение.
Женщин соблазняли обещаниями лучших условий (что соответствовало истине) и даже будущей свободы (явная ложь). Бордель вместо изнурительного труда для этих женщин был, по сути, выбором без выбора. Как сказала одна из них осенью 1942 года, «полгода в борделе лучше, чем полгода в концлагере». Чего они не ожидали, так это презрения со стороны других узниц.
После войны одна польская политзаключенная вспоминала, как она и десять других женщин в Равенсбрюке набросились на одну польку, заподозрив ее в готовности стать проституткой. «Мы остригли ей волосы и при этом намеренно поцарапали ее». Впрочем, такие нападения были редки. И все же, несмотря на ужас, стресс и унижения, шансы выжить в борделе были выше, чем в лагере, хотя бы потому, что секс-рабынь кормили намного лучше. Иными словами, сексуальная эксплуатация открывала своим жертвам путь к спасению[2305].
Если рассматривать систему поощрений в целом, то надежды Гиммлера и Поля не оправдались. Подкуп мало кого подвиг на самоотверженный труд. К тому же, учитывая физическую форму большинства узников, трудовые подвиги были им просто не по силам. Плодами системы поощрений в первую очередь воспользовались капо, правда не благодаря удвоенным усилиям, а по причине своего привилегированного положения в лагерной иерархии. Вместо роста производительности труда инициатива Поля привела к еще большей пропасти между привилегированной верхушкой и рядовыми заключенными. Визуальным маркером привилегированного положения лагерной элиты стали длинные волосы в сочетании с чистой одеждой, что резко выделяло их на фоне бритоголовой, грязной, истощенной массы простых узников[2306].
Разрастание лагерей
Сергей Оврашко, 1926 года рождения, в 1942 году еще подростком был угнан из родной Украины на принудительные работы в нацистскую Германию. Уроженец небольшой деревни под Киевом, он подрабатывал пастухом, когда Германия напала на Советский Союз. В течение первого года он трудился на военном заводе в Плауэне (Саксония), почти в 1500 километрах от родного дома. Но худшее было впереди. После ошибки на сборочной линии его обвинили в саботаже. Оврашко был арестован гестапо и в январе 1943 года как политзаключенный отправлен в Бухенвальд в числе свыше 42 тысяч других узников, прибывших в лагерь в 1943 году[2307]. Кстати, 1943 год стал годом беспрецедентного роста численности заключенных абсолютно во всех концлагерях[2308]. Никогда за всю войну число заключенных не росло так быстро, как в тот год, резко подскочив со 115 тысяч человек в начале года примерно до 315 тысяч в конце [2309].
С точки зрения их размеров главные лагеря (а также их филиалы) к концу 1943 года разделялись на три группы. Самым крупным был Освенцим, в котором содержалось 85 298 узников. За ним следовала группа лагерей, основанных еще до войны: Дахау, Равенсбрюк, Маутхаузен, Заксенхаузен и Бухенвальд, в каждом из которых теперь содержалось от 24 до 37 тысяч узников (в эту же группу вошел и новый лагерь в Ковно (Каунасе), в котором содержались примерно 19 тысяч заключенных). И наконец, еще 11 главных лагерей, основанных всего годом ранее, считались самыми мелкими. В каждом из
