Красного Креста предназначались лишь узникам-полякам. Более того, эсэсовцы раздавали лишь те посылки, на которых было указано имя получателя. Узники, чье имя или местонахождение было неизвестно благотворительным организациям или родственникам, или же те, у кого родственников не было, оставались голодными.
Тем временем эсэсовцы и капо увидели для себя новый источник обогащения и без зазрения совести присваивали себе присланные узникам продукты. Когда узница Освенцима немецкая цыганка Анна Меттбах получила от матери посылку, оказалось, что исходное содержимое кто-то успел подменить гнилыми яблоками и хлебом[2352].
Лагерное начальство препятствовало получению посылок некоторыми категориями заключенных – в первую очередь это касалось советских военнопленных и евреев. «Мы здесь все нуждаемся, – писал узник Дахау Эдгар Купфер в своем дневнике. – Особенно русские, потому что они не получают посылок»[2353].
Вдобавок к посылкам некоторые узники получали дополнительное продукты питания от государства, что вновь не стоило СС ни копейки. Несмотря на то в начале 1942 года, когда в Германии начал ощущаться продовольственный кризис, имперское министерство продовольствия и сельского хозяйства официально урезало пайки узников лагерей, большинство из них имели право на дополнительное питание как занятые тяжелым трудом. Разумеется, эта льгота не раздавалась автоматически. Местное лагерное начальство не спешило заполнять необходимые документы, а те, кто их заполнял, частенько присваивали дополнительные пайки себе. Со временем все больше узников начали получать положенные им продукты, однако основной массе они, похоже, не доставались[2354].
Верхушка СС понимала, что улучшение условий содержания узников не сводится лишь к лучшему их питанию. Придется что-то делать с истощенными и больными узниками. В конце 1942 года Гиммер пожаловался Полю, что слишком большая доля узников – по его данным, 10 % – непригодна к труду[2355]. Раньше эта проблема решалась быстро – инвалидов просто убивали. Теперь же эту практику следовало ограничить. Лагерному начальству было велено лечить больных и возвращать их в рабочий строй[2356]. Эта директива привела к значительному сокращению выбраковки в ряде лагерей[2357].
Гиммлер отказался от централизованной программы уничтожения истощенных и больных узников («акция 14f13»). Весной 1943 года лагерные коменданты получили приказ прекратить селекцию «нетрудоспособных узников» для врачебных осмотров (кроме душевнобольных). Вместо уничтожения «лежачих инвалидов» лагерные СС должны были заставить их трудиться. Таковы были на тот момент требования Гиммлера[2358].
Что касается лечения больных, лагерное начальство также призывало к новым подходам. «Лучший врач в концлагере, – писал Глюкс в конце 1942 года, – это не тот, кто пытается снискать себе репутацию чрезмерной строгостью, а тот, кто поддерживает трудоспособность [пациента]… на максимально высоком уровне»[2359].
Результатом этого требования стало одно важное изменение: эсэсовцы укомплектовали лазареты врачами из числа узников, что также было повсеместной практикой в довоенные годы. Вскоре эти врачи выполняли большую часть ежедневной работы. В отличие от своих эсэсовских начальников они имели лучшую профессиональную подготовку и добивались для своих пациентов перемен к лучшему. Сыграло свою роль и открытие новых лазаретов, а также увеличение поставок медицинского оборудования и лекарственных средств, по крайней мере в отдельных лагерях [2360].
Все эти изменения улучшили положение отдельных узников, однако лагерной системы в целом они практически не изменили. Улучшения гигиены часто сводились на нет огромной скученностью – прямым результатом политики СС по увеличению армии бесплатных рабов [2361].
В лазаретах, как и прежде, не хватало лекарств. Больные узники не получали должного лечения и ухода, а порой становились жертвами насилия. Описывая больничный барак в Заксенхаузене, сбежавший из лагеря узник писал летом 1944 года: «Смрад разлагающейся плоти, крови и гноя невыносимый»[2362].
Все лучшее в лазарете – и лекарства, и уход – доставалось горстке квалифицированных привилегированных заключенных[2363]. А вот серьезно больных лагерное начальство оставляло умирать без медицинской помощи либо просто уничтожало. В частности, эсэсовцы продолжали отправлять умирающих узников в другие лагеря. Во второй половине войны таким лагерем стал Освенцим, потеснив Дахау на второе место. В конце декабря 1943 года туда из Флоссенбюрга прибыл так называемый инвалидный транспорт. Живыми в его переполненных вагонах в Освенцим прибыли 948 узников, а 250 человек умерли во время переезда. Многие из прибывших весили менее 30 килограммов и фактически уже стояли одной ногой в могиле. Эсэсовцы выбросили самых слабых на снег и облили водой, чтобы ускорить их гибель. Впрочем, ряды переживших страшный этап вскоре также заметно поредели. К 18 февраля 1944 года из них в живых осталось лишь 393 человека[2364].
Тем не менее ВФХА не оставило своих амбициозных планов по снижению смертности узников. Поскольку одной из главных ее причин была царившая в лагерях атмосфера насилия и страха, берлинское начальство пыталось умерить пыл самых ретивых палачей.
Прежде всего сократили количество и продолжительность перекличек (обычный предлог для эсэсовских зверств), охране же было приказано не тревожить узников по ночам, давая возможность выспаться. Из Берлина также поступило распоряжение сократить количество телесных наказаний и
